1. ПОДАРОК

…собирались мы трудно, буквально в последние минуты.
Набросали карандашом список необходимых вещей; коротко поспорили, брать ли с собой термос и кофе; упаковавшись, присели на дорожку, усадив рядом обеспокоенных Собакевичей; расцеловали немного растерянную Машу.
- Всего две ночки без нас, Машуня. И мы приедем.
- Ага, – старательно улыбается она, – а Аркашка где будет спать?
Аркашка, седой наш собачий старичок, привык спать у меня в ногах.
- У тебя, Маша, – успокаиваю я её, – он же всегда с тобою рядом, когда мы на работе? Значит, с тобой и устроится. Ты мне звони, хорошо?
Уже из машины, чувствуя себя запущенной в космическую неизвестность, отправляю смс-ку ненаглядному сыночку: «Поооехали! Целую»

Всего пару недель назад сын позвонил с неожиданной просьбой продиктовать паспортные данные: «…срочно нужно, объясню вечером». Продиктовала – надо, так надо.
- Надеюсь, паспортные данные ему нужны для дела, – хмыкнул муж, столкнувшийся с такой же просьбой.
- Ну… в рабство, надеюсь, он нас не продаст, – рассмеялась я, – может, это надо для документов на ту именную стипендию?…
- Вот и думай теперь до вечера, что он задумал… студент! – отозвался муж, выворачивая руль машины на перекрёстке.
- Разгильдяй, – усмехнулась я убегающим столбам и домам.

Вечером «разгильдяй» вручил нам путёвку. На двое суток, на базу отдыха.
- Это очень хорошая база, просто отдохните два дня. Все заботы о Маше и собаках я беру на себя.
- Боже мой, это же дорого! – ахнула я, увидев стоимость путёвки.
- Вы столько лет не отдыхали, всегда – дом, дети, работа, собаки… Это мой вам подарок. От меня, Маши и Ани.
Ошалевшее сердце удалось успокоить к утру, слёзы текли всего пару дней.
И вот – мы едем.

- Я понимаю, наконец, почему мы так трудно уезжаем, – говорю я, разглядывая мелькающие столбы и деревья вдоль трассы.
- И почему?
- Столько лет мы с тобой всё решали сами. Сами задумывали, сами выбирали время и место…
- …а сейчас всё решили за нас, – подхватывает мысль муж и развивает её дальше, – решили и… отправили из дома.
- А нам остаётся только принять это… Странное ощущение.

Странное дело – отдача, которую не ждёшь, о которой не думаешь.
Просто жили, просто растили детей, просто отдавали себя – как могли, в меру разумности или неразумности. Почему ответная «отдача» настолько вышибает из привычной колеи? Почему ответная забота заставляет сжиматься сердце и выдавливает слёзы?
Почему сам факт такой щедрой «отдачи» вызывает растерянность и смятение? Потому что сын ещё не «встал на ноги» окончательно? …а может, потому, что мы ещё не готовы принимать – в привычной готовности радостно отдавать?

База действительно оказалась очень хорошей. Во всех отношениях: от ненавязчиво-продуманного сервиса до трогательной близости природы.
Это было удивительное «время в безвременье»; может ещё и потому, что мы отказались от любых новостных передач? Лишившись регулярности навязываемого СМИ негатива, само время стало – мягче и добрее.
Рассказывать об устроенном быте базы, деревянных избах со всем мыслимыми удобствами (этакое сочетание модерновой современности – и русской избы), убойно-разнообразных порциях в столовой… нет, не имеет смысла.
А вот остальное – рассказать попробую.

2. ВПЕЧАТАЛОСЬ

СЕВЕРНЫЕ ОЛЕНИ
Выходим из машины, оставляя её на почти пустой автостоянке базы отдыха.
- Смотри, смотри! – шепчет мне муж, придерживая за руку, – олени! Самые настоящие, северные…
Пара северных красавцев спокойно общипывает газоны между дорожками: один, с ремнями на серой шерсти шеи – крупнее и, возможно, старше.
- Да, – немного растерянно отзываюсь я, – самые настоящие северные олени…
Мы говорим шёпотом, чтобы не спугнуть серых рогачей.
Как оказалось позже, спугнуть их громкими голосами нам бы и не удалось – они совершенно спокойно реагируют на близость людей. Просто не подпускают к себе близко, применяя какую-то особую стратегию: как бы мы ни старались, между нами всегда остаётся не меньше десяти метров. Олени не делают рывков, не отходят торопливо… да они даже головы не поднимают! Но дистанция между нами не уменьшается, как бы мы этого не хотели. Так что, несмотря на кажущуюся близость и досягаемость, фотографии северных оленей удалось сделать только на расстоянии.
Лишь однажды, уже привыкнув к такому близкому соседству, осмелев от спокойствия северных красавцев, муж попытался подкормить их куском хлеба. Более крупный олень подпустил его к себе ближе, чем обычные десять метров – спокойно общипывал травинки между дорожками, неторопливо переступая копытами. Всё было хорошо, пока он не почувствовал встречное движение человеческой руки: рывок был стремителен и даже грациозен. Припав на передние ноги, извернувшись, он отпрыгнул в сторону и рванул в сторону деревьев, увлекая за собой второго оленя. Провожая взглядом белохвостые зады, мы неловко улыбались, объединённые испытываемым чувством вины: как и все люди, мы не оправдали доверия.

ПЯТНИСТЫЕ
Тоскливо-павианий крик раздался где-то рядом, настолько неожиданно, что я поёжилась, озираясь.
- Олени у нас есть, олени! – успокаивающе отзывается немолодой мужчина и, улыбаясь, машет рукой в сторону леса, – вы ещё не видели? Там они, сходите! За загоном с кабанами.
- Мы только северных видели, – отзывается муж.
- Уже видели? – растягивает полноватые губы добрая улыбка. – Лесных оленей посмотрите!
- Хорошо, что нас предупредили сразу, – шепчу я мужу, – ночью бы такой крик услышала, побоялась выходить: звери в джунглях!…
Лесных оленей мы увидели тем же вечером, издалека, когда бродили по замершему до нового сезона летнему лагерю: возбуждённо размахивали руками, вглядываясь в узкие межствольные пространства, и забирались на лестницы беседок и домиков, чтобы увидеть лучше и больше.
К концу вторых суток пятнистые обитатели стали привычным зрелищем: два ветвисто-рогатых самца и три изящные самки, которых мы условно именовали «изюбрями».
- Изюююююбри пришли! – радостно тянем мы, увидев вдалеке коричневые силуэты.
А они и выходили к людям – утром и вечером, эти «изюбри». Мы видели оборудованные кормушки, корыта-поилки с подведённой по трубам водой, пустующий загон с небольшим навесом.
Но олени – бродили на свободе, и эта свобода вызывала у нас лёгкое головокружение.
Источник странного глухого стука, услышанного во время очередной прогулки, обнаружился быстро – самцы расставляли приоритеты: «стенка на стенку», рога на рога. Они топтались на месте, немного расходились и вновь сходились с костяным стуком.
Осторожность оказалась важнее любых приоритетов: услышав шорох листьев под нашими ногами, ветвисторогие остановились и повернули головы, разглядывая нас. Отложив выяснение отношений, олени с достоинством двинулись в одну и ту же сторону – природная мудрость, не всегда доступная человеку.

КАБАНЫ
С кабанами мы познакомились позже.
Все они, от самого большого самца до самого маленького недоросля-поросёнка, оказались избалованными попрошайками: с какой надеждой летели они к ограде при виде подходящих людей!
Убедившись, что мы пришли с пустыми руками, они сразу же потеряли к нам интерес и ушли к своим ямам-лежбищам в мокрой грязи под навесом. Умные, однако, попрошайки.
Поэтому, в следующий раз, мы пришли к ним с согретыми теплом рук кусками хлеба. Животины смешно подтрусили к решётке и вопрошающе уставились на нас маленькими невыразительными глазками.
- Ой, я не могу! Ты только посмотри, как они на нашего Жоркина похожи, – смеётся муж, осторожно просовывая хлеб через щель между столбиками; с ладони давать хлеб огромному секачу он не стал.
- Ну, вот, теперь твоё эго успокоится, – запускаю я тоненькую шпильку, отголосок нашей вечной «анти-подачковой» борьбы, – и здесь нашлось, кого подкармливать с барского плеча!
Надо признать, что они и вправду напоминают Собакевича Жоркина: невысокими округленными ножками, этакой вальяжно-сосредоточенной трусцой и лёгким похрюкиванием от получаемого удовольствия. Подкормленные кабаны не тропятся уходить: они топчутся на месте, чешут щетинистые бока об деревья и загородку загона. И это их почёсывание вновь напоминает нам домашних питомцев: так старый Собакевич Аркашка чешет об угол тумбочки свой коротко-пружинистый хвост.
- Слушай, хочется их почесать, – загораются глаза мужа, – за ушком!
- А ты уверен, что им это понравится? – вдруг представляю я себе удар крепких клыков по его руке, – может, не надо?
Он их всё-таки почесал. Не рукой (ну их, эти эксперименты с полудикими почти-хищниками!), а найденной рядом палкой-чесалкой. Самый большой кабан замер, почувствовав прикосновение «чесалки» к своей шерсти; замерла и я, ожидая возможной непредсказуемой реакции.
Но всё обошлось; кабаняра милостиво позволил себе услужить – так и простоял недвижимо, пока палка-чесалка гуляла по его холке и вытянутой щетинистой морде, увенчанной не пятачком, а целым пятачищем. Он не двигается даже тогда, когда муж останавливается, натешившись: так и стоит, только маленькие глазки помаргивают.
- Мне кажется, он не возражал бы против продолжения процедуры, – говорю я.
- Ух, ты, какой свин, – обрадовано тянется к нему вновь муж.
Н-дя… наверное, самое время вспомнить, что супруг по гороскопу – кабан?

КИСЯ
Чёрно-белая «Кися» встретила нас в первые же минуты, у машины.
Она сопровождала нас постоянно (и не только нас), недоумённо жалуясь на бросивших её людей. Заглядывала в машину, просилась в домашнее тепло у дверей, с опаской обходила пару местных рыжих кошек у столовой.
- Тут у вас кошка… она весь вечер за нами ходит. Местная? – спрашиваю я у молодого охранника.
- Да я сегодня её в первый раз вижу, не было её раньше, – с неудовольствием отозвался тот, – тут часто бывает, подбрасывают…
- Жалко её, явно домашняя, – тихо говорю я.
- Вам жалко, а нас за это… – вздыхает он.
А Кися тем временем осторожно просачивается в приоткрытую дверь, в тёплый домик охраны.
- Она к вам зашла, – улыбаюсь я.
Парень оглядывается, но не бросается выгонять кошку. Мы ещё стоим, беседуем о базе, о реке, о животных… когда мы уходим, парень остаётся у ворот, давая Кисе возможность погреться в домике. Я ещё долго оглядываюсь, страшась увидеть, как он будет вышвыривать кошку. Но этого не происходит, к моей радости.
А утром Кися вновь сопровождает нас, что-то рассказывая и задавая недоумённые вопросы на своём кошачьем языке.
- Кошка, которая гуляет сама по себе, – смеётся парень из соседнего сруба, обращая внимание своей девушки на Кисю.
- Нет, это Кошка Которая Ищет Хозяина, – вдруг возражаю я, мимопроходящая,- вы только посмотрите, как она к людям тянется, защиты просит…
- … да?… – перестаёт смеяться парень, и они с девушкой замолкают, слушая Кисины жалобы.
Мы уехали, а Кися осталась. За три дня она почти перестала жаловаться людям, поняв всю бесполезность этого занятия, и стала меньше доверять. Но её подкармливают, и даже позволяют есть объедки у заднего выхода столовой.
Странно: мне всё чаще хочется завести кошку. Это при двух собаках-то…

РЕКА
Стоило нам впервые спуститься к реке, как перед моими глазами неотвязно замерла картина двухлетней давности: плот с привязанной сзади надувной лодкой и четверо ребят на нём. И один из них – мой сын.
Тогда они сделали это: сами «изобрели» и построили плот, сами рассчитали маршрут, припасы, время. И плыли по реке несколько дней, останавливаясь на ночлег на островках или на берегу…
До сих пор испытываю чувство гордости за сына и его друзей. Я впитывала их пост-рассказы, ахая и переживая ими пережитое, разглядывала фотографии, любуясь природой и просветлёнными героикой лицами ребят.
Вот тогда я и услышала в первый раз об этой базе отдыха, от них же, со смехом:
«…проплываем мимо какой-то базы или дома отдыха: понтоны, лодки, катер, террасы, пляж. Людей много, какие-то мужики нам кричат «молодцы, ребята! давайте к нам причаливайте!». Мы у них спрашиваем: «…а это что, как называется?», отвечают: «Голубой Огонёк! плывите к нам, ребята!» Тут мы призадумались и решили плыть дальше, от греха…»
И все три дня моей внеплановой осени, при каждом взгляде на стремительно текущий Дон, я «видела» ребят на плоту – издалека, туманно, но видела. Так, как если бы это я была тогда на речном берегу и кричала: «…молодцы! давайте к нам!»
Сейчас, осенью, пляж развалился устало на берегу реки – тёмный, тихий и никому кроме нас не нужный. Только мы с мужем проходим по холодному сырому песку, подолгу стоим на террасах и понтонах, наблюдая за по-прежнему сильной рекой. И чаще всего молчим…

ПТИЧКА
Жизнь в модерновом деревянном срубе предполагает отказ от курения; хочется покурить – будь добр, выйди туда, где эта опасная забава предусмотрена: на высокое крыльцо. Или на балкон.
- Если бы нам пришлось для «покурить» каждый раз выходить из дома, я бы курить точно бросил, – говорит муж, отказываясь выйти со мной в осенний холод раннего утра.
Сырое утро дышит влагой; дым сигареты кажется лишним и ненужным в чистом, пропахшем терпкостью дуба, воздухе. Но, увы, мне он – привычно нужен, и, поёживаясь от холода, я терпеливо затягиваюсь горячей сырой горечью.
Совсем рядом – место для отдыха: крошечная крыша навеса «домиком» над столом и лавками, сколоченными из досок, по-деревенски основательно. А на столе – половинка арбуза, оставленная неспящими бродильцами-отдыхальцами.
Вдруг к арбузу стремительно пикирует маленькая серая птичка: размером с воробья, с тонким длинным клювом «иголочкой». Садится на край, что-то выглядывая в арбузной мякоти; потом замечает меня, недоверчиво крутит серой головой и так же стремительно уносится прочь.
- Нужна ты мне, – бурчу я себе под нос, – и не собиралась тебя трогать… тоже мне, птичка!
«Птичка» возвращается.
Прыгает на стол, проверяет мои намерения – то одним, то другим глазом. Чуть успокоившись, вновь прыгает к арбузу, ныряет в мякоть и… упархивает.
«…неужели её привлекает мякоть», – сонно удивляюсь я, – «…она же лесная! и клюв вон какой: острый, тоненький… таким хорошо жучков из трещин коры вытаскивать, а не арбузы клевать…»
Птичка возвращается. Уже почти не опасаясь, прыгает к арбузу: садится на край… заглядывает в арбуз… ныряет… уносится. И так – раз за разом.
Уйти, не разгадав эту загадку, невозможно; и я пытаюсь подойти ближе: да что, в конце концов, эта птичка делает в арбузе?! Это отпугивает птаху; она отпрыгивает и зависает, вцепившись в потрескавшуюся кору лапками, на стволе ближайшего дерева. Косится на меня и сердито подёргивает головой: мол, чего надо и когда уйдёшь?
А я наклоняю свой любопытный нос к арбузу: мякоть цела. И полна косточек.
- Так вот что ты таскаешь, птаха, – улыбаюсь я, и успокоено ухожу греться в свежее тепло деревянного сруба.
Когда мы с мужем выходим в столовую, минут через сорок, ополовиненный арбуз всё так же стоит на столе. И в розовато-красной мякоти – нет ни единой косточки.
Вот тебе и птичка-кроха. Трудяга!

ПТИЧНИК
Обнаружив в первый же вечер симпатичный птичник – затянутый сеткой, с трёхглавым аккуратным домиком, который мог бы украсить любой зоопарк – я обрадовано извлекаю фотоаппарат.
Потоптавшись на мокрой траве у сетки, делаю пару снимков и разочарованно сообщаю мужу, наблюдающему за мной с дорожки:
- Тут только стайка каких-то неопознанных нелетающих серо-коричневых птиц, уткнувшихся носами в корни обрубленного дерева, и странно всклокоченный чёрный петух…
- Как – всклокоченный? – пытается вникнуть супруг, – в смысле у него перьев не хватает?
- Перьев много, – пожимаю я плечами, – но они торчат в разные стороны.
Вернулись мы к птичнику на следующий день: жителей оказалось гораздо больше, а распознавание их пошло быстрее и увлекательнее.
«Неопознанные серо-коричневые» оказались самочками фазана. А сам глава семейства, развесив свой шикарный хвост, сидел на том самом дереве с обрубленными ветвями.
«Странно всклокоченный» черный петух оказался не одинок: рядом ходила так же странно всклокоченная белая курица.
- Да это же порода такая! – осеняет меня запоздалая мысль, – ну, точно: они же лохматые, кудрявые! А вчера мне показалось, что у петуха просто все перья дыбом встали…
- Тебя испугался? – не упускает возможности похихикать надо мной муж.
И тут… в дверях птичника появляется петух.
Такой очень настоящий петух. Только очень маленький, ну очень-очень!
- Карликовые куры, – размягчается муж детскими воспоминаниями, – помнишь, я тебе рассказывал? У дяди Сени такие были…
Карликовый петух – яркий, разноцветный, ногастый.
«Ногастый» – потому что лапы у него тоже яркопёрые и мохнатые. Показав себя этому миру, покрасовавшись этаким капитаном морского лайнера, крошечный петух торжественно двинулся по сходням вниз. И каждый шаг красавца был настолько торжественен и преисполнен достоинства, что хотелось замереть, вытянувшись в струнку. Несмотря на всю его миниатюрность и крошечность.
Вот что значит – уметь себя подать!

3. ТЕЛЕФОННЫЕ РАЗГОВОРЫ

- Машенька, ты что мне не позвонила? – не выдерживаю я к концу первого дня, – я жду, жду…
- Братец сказал, что пока звонить не надо! – немного сердито отчитывается она.
- Ну… – удаётся мне перехватить мелькнувшую было мысль «а зачем ты его слушаешь, звони, когда захочется»… им же жить дальше, когда меня уже не будет, нельзя этого говорить, – ты молодец, что Володьку слушаешься. У вас всё в порядке?
- Конееечно, – протягивает она, – ужин сготовили, собак погуляли, накормили. Ужин вкусный был!
- Кто готовил? – улыбаюсь я.
- Я Ане помогала! – гордо выпаливает Машунька.
- Так вы все вместе готовили, – резюмирую я, а рот растягивается почти до ушей в улыбке, – Машенька, ты мне звони, хорошо? Просто так звони.
- Хорошо, позвоню! – решительно произносит она и тут же отключается.
Вот и поговорили…

Странно отрываться от детей. Приятное, но странное ощущение: да, они уже выросли, они справляются и без меня, они не останутся голодными, они не беспомощны…
Да, я знаю, что пока ещё им нужна; но разве цель не в том, чтобы научить детей обходиться без нас, родителей? Разве не этому мы должны их научить – уметь жить без нас?…
Даже Маша, моя маленькая Маша – должна уметь жить без меня, а я…
Я всегда слишком её опекала и оберегала: я так и не смогла вывести её из оранжереи, которую создала для неё, не смогла отказаться от стеклянно-тепличного колпака, которым всегда её заслоняла от непонимания и возможной жестокости.

- Мам, Аркашка что вытворял, ты не представляешь! – жалуется утром Володька, – он вашу кровать перерыл полностью, я даже не знаю, как ему удалось одеяло в комок свернуть!
- Нас искал, наверное, – ржу я, – вдруг мы где-нить под одеялом прячемся?!
- Я его унёс к Маше, успокоил, дверь закрыл. Через час слышу – а он опять в вашей комнате постель переворачивает!
- Двери-то он открывать умеет, бедолага, – смеюсь я, – и где же он спал?
- Ты не поверишь: с Жоркиным на кресле! Сам к нему пришёл, запрыгнул, к боку привалился и так всю ночь и проспал!
- Нашёл собрата по несчастью, чтобы разделить грустные внезапности жизни?
- Ага! – смеётся Володька.

- Володя с Аней ушли в гости, – печально говорит Маша по телефону на следующий вечер.
- Так ты сейчас одна, – хмурюсь я, подумав, что Володька мог бы и отказаться от вечернего «в гости» в эти дни. И тут же себя одёргиваю: а потом? что будет потом, когда Маше придётся-таки оставаться одной? Ведь не сможет сын всегда быть рядом с ней.
- …одна-одинёшенька! – жалобно произносит Маша, и тут я начинаю смеяться: уж очень по-книжному прозвучала эта фраза.
- Одна-одинёшенька, говоришь, – смеюсь я, и слышу, как Маша начинает смеяться с другой стороны телефона, – несчастный ты мой ребёнок! Я ему позвоню сейчас, спрошу, когда он вернётся. И тебе потом перезвоню.
- Я сама ему позвоню! – решительно отказывается Машунька, и я чувствую в её голосе знакомые интонации удовольствия от проявляемой «самости».
Но я, всё-таки, перезваниваю. Позже, правда.

- Жаль, что погода подкачала, – сконфуженно звучит голос сына, – вам хоть нравится там?
- Не то слово, Володька, – успокаиваю я его, и для убедительности повышаю накал радостно-повествующих интонаций, – понимаешь, отдыхающих очень мало, мы даже в столовой пересекаемся всего лишь с пятью-шестью людьми! А в коридорах – вообще ни разу, ни с кем.
- А как живётся в деревянном доме?
- Воздух – чистейший! очень тепло и уютно, уютно от самого янтарного цвета вокруг. Тут такое спокойствие, такой воздух… ощущение, что вся база работает для нас двоих; ты только представь: огромный, вышколенный, штат, которого почти не заметно – и всё только для нас!
- Это именно то, что нужно! – кричит рядом в мой телефон муж, – я даже сам не понимал, как мне надо было уйти в тишину и безлюдье! Спасибо, сын!
Слышу, как Володька довольно хмыкает, чувствую его улыбку.
- А вы где сейчас?
- Гуляем. Ночь, тишина, слышно как листья падают. Фонари, свет, тени… Хорошо!
- Ничего себе! Родители «просто гуляют» – посреди ночи! – смеётся он, – и когда это было?
- Спасибо, Володька, – немного смущённо завершаю я разговор, – Анютке привет передавай. Приедете домой – позвони, пожалуйста.

«…а я ведь понимаю, Володька, почему ты нас отправил сюда двоих», – думаю я, всё ещё улыбаясь по инерции, – «ты, заодно, пытаешься подлатать наши ветшающие отношения, чудо ты моё… господи, спаси и сохрани!»
С дерева срывается тяжёлый кленовый лист, ударяется о ветку, другую… еле уловимый ветерок подхватывает и задерживает его в воздухе. Краем глаза замечаю, как муж, почти одновременно со мной, поднимает голову – наблюдая за зигзагообразным полётом постаревшего листа, сверкающего желтой сединой в свете яркого фонаря.
Два немолодых родителя, гуляющих посреди ночи. И единый взгляд на одно и то же явление. И – без слов. Кажется, тебе это удалось, сын…

4. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Возвращаемся мы с огромным тортом.
Выбирали его вместе с мужем, по его, не раз испытанной методике – «метод тыка»: устав от предоставленного выбора, супруг «тыкает» пальцем во что-то одно. Как показала многолетняя практика, лучше прислушаться и не возражать, ибо «тык» безошибочно срабатывает примерно в девяти случаях из десяти и выбор оказывается удачным.
Володька встречает нас у подъезда, помогая поднять вещи наверх; Маша на радостях смахивает слезу с раскрасневшегося лица; ошалелые Собакевичи топчутся вокруг нас, зажав игрушки в зубах – изобретённый Аркашкой способ придержать эмоции.
Торт великолепно съедается под просмотр фотографий и рассказы, прямо на кухне, с ноута. Мы рассказываем, дети рассказывают… сумбурно, но весело.

Закончилась наша осень вне плана, понимаю вдруг я. Неужели – всего двое суток, разбитых двумя ночами? Даже и не верится.
- Папа не вспылил ни единого разу, сын, – намеренно громким шёпотом говорю я, косясь в сторону мужа, – хотя повод я ему давала, и не раз… ты представляешь?!
Муж улыбается, молчит. Потом произносит-таки только пару слов:
- Спасибо, Володька.

А вечером…
- Я уже ничему не могу научить сына, – выскакивает из меня никому не нужная откровенность, – он в свои двадцать один добился большего, чем я в его годы. Как я могу соваться к нему – со своими советами?…
- Ты ничего не понимаешь! – возмущается, повысив голос, супруг. – Сын и дочь! Это и есть твои достижения, понимаешь? Как ты можешь так говорить! Да у тебя в двадцать один – была уже семья и ребёнок!
- Нет, это я понимаю, – вяло возражаю я, – но… если брать голые факты…
- Володька! – громко выплескивает из комнаты своё негодование муж, – ты только послушай: твоя мать говорит, что уже тебе не нужна!
Сын заглядывает в дверь.
- С чего это вдруг? – говорит он не то серьёзно, не то насмешливо.
- Я не так сказала! – возмущаюсь до слёз я, – это звучало совсем по-другому! «…он в свои годы добился большего, чем я» – вот как я сказала! И ещё…
Замолкаю, глядя в глаза сына – продолжать или нет? да, продолжать, ты же сама его учила всё всегда договаривать…
- …и ещё сказала, что я уже не могу тебе давать советы, потому что ты умнее меня.
- Глупость какая, – снисходительно усмехается моё выросшее счастье.
И обнимает.
«…и сама знаю, что глупая», – думаю, не позволяя пролиться из глаз влагу, – «…разве могу с этим спорить?»

5. МОЯ ОСЕНЬ

Осень – это прекраснейшее время человеческой жизни.
Время задуматься, пересмотреть, умерить бег, выбрать главное.
Осень человека – сбрасывает листьями горячность желаний, часто диктуемых совсем не разумом, и оставляет лишь крепкие ветки и стволы как основы самой жизни.
Они, эти основы, просты и ясны, «…как гамма до мажор»: чтобы солнце светило, чтобы Земля кружилась, чтобы дети вырастали и жили, сменяя нас.
Здравствуй, моя осень…

«…А-а-а-а, я еду к маме, я еду к маме…» – шустро и весело голосило радио в поезде уже третий раз за двадцать минут.
«И я. Я тоже еду к маме», – подумалось; из окна с моего места не был виден перрон, только рядами полосатели железнодорожные пути, освещённые фонарями, чёрное – белое, чёрное – белое…
«Поздно… Мама, успею ли я, дождёшься ли ты свою младшенькую, непутёвую…»
Ночь в поезде, почти без сна; приглушённый свет в плацкарте; короткие стоянки, пассажиры. Мысли, мысли, мысли…

Почти пять лет не могла я себе позволить съездить к маме.
- Светик, ты ведь, наверное, и приехать ко мне не сможешь, если что… – спросила тогда мама. Она улыбалась, глаза ласковые и с навернувшимися слезами…
- И так может быть, – честно ответила я, – не по деньгам мне теперь путешествие из страны в страну… Может и так получиться.
- Может, последний раз видимся… – вот и слеза скатилась по смуглым морщинкам.
- Может… – а что я ещё могу сказать? Обняла – все слова потерялись, превратились в пустые звуки…

«…А-а-а-а, я еду к маме, я еду к маме…» – опять? Господи, какая же весёлая песня; а почему ей не быть весёлой – к маме, это же радость… но сегодня – не для меня.
Москва, Павелецкий, минус двадцать – Элка приехала; до самолёта ещё много времени, сидим в забегаловке-кафе – у неё есть час для меня.
- Летишь… – подтверждает она, – по сути, не очень-то она тебя любила… Извини, не ко времени, конечно, – Элка имеет право это сказать, почти двадцать лет дружбы; но сегодня она не права…
- Я, за эту ночь в поезде, пришла к другому: может, это я её мало любила?…

«…А-а-а-а, я еду к маме, я еду к маме…» – вот привязалось-то! Я никогда не видела, как защищают самолёт от обледенения – интересная машина: с прозрачной кабинкой, шланг-пистолет; толстая струя розовой пены…
«Это и есть «турбулентность»?» – думаю я, наблюдая, как подлокотник моего кресла, находящийся в сантиметрах десяти от стенки под иллюминатором, бьется о пластик от невероятно сильной тряски.
«Мама, жива ли ты, ждёшь ли ещё меня?… Кто знает, может, не ты, а я буду тебя встречать ТАМ…» – паника? я ещё ни разу не ощущала такой «болтанки»; как же хорошо, что лечу одна – каково было бы сейчас смотреть в испуганные глаза своих детей…

«…А-а-а-а, я еду к маме, я еду к маме…» – таможня, от пережитого страха с трудом заполняю декларацию; что я сейчас услышу от встречающей сестры? Мама, дождись меня… пожалуйста…
Выхожу к встречающим, ещё покачиваясь – всё ещё в воздухе? ищу взглядом сестру и страшно прочитать-увидеть… Вот она! Улыбается, но напряжённо.
- Мама? – спрашиваю я.
- По-прежнему. Сейчас – ко мне, в реанимацию нас всё равно не пустят, – она что-то рассказывает, отвечаю; прошу дать время на сигарету…

«…А-а-а-а, я еду к маме, я еду к маме…» – мама, я приехала…
- Мама, ты меня слышишь? Мама, видишь, я плачу – сколько слёз ты пролила из-за меня, прости меня, мама… – шепчу, держа её за руку.
Немолодой смуглый врач хлопает маму по щекам, трясёт за плечо: «Проснитесь, откройте глаза, ваша дочь из России приехала!», она стонет, приоткрытые глаза мутны и ничего не видят…
- Не надо, не трогайте её, пожалуйста… – да уйди ты, доктор, не мучай нас обоих; мама, я знаю, ты меня слышишь…
Мама, прости… я, наверное, мало тебя любила… я люблю тебя, мама!

…успела?…

Старушки, девчушки. Девчушки, старушки…

***
Она, зажав в руке мороженое, быстро пробежала от двери магазинчика до скамейки под тенистым деревом. По-детски поёрзала, усаживаясь на высокую скамейку, и сосредоточенно начала разворачивать блестящую обёртку. Даже кончик языка высунула от старательности и предвкушения вкуса холодной сладости.
Лёгкий ситцевый халат, напоминающий застиранную ночную рубашку, нелепая панамка с отогнутым краем на грязно-седой шевелюре.
Прикрыв глаза от удовольствия, осторожно лизнула мороженное. Потом – ещё разок, и ещё… Расслабившись, по-девичьи быстро стрельнула глазами по сторонам и заболтала ногами, как пятилетний ребёнок.
«…седая старушка-девчушка», – подумала я с улыбкой.
- Петровна! – обрадовано вдруг закричала старушка немолодой женщине, идущей мне навстречу, – идём, посидим вместе! Поговорим!
- Некогда мне! Некогда! – резко отмахнулась та рукой и убыстрила шаг.
А поравнявшись со мной и наткнувшись на мою улыбку, негромко добавила:
- С дурочками не сидим, – и хихикнула, явно ожидая понимания.
Улыбаться уже не хотелось.

***
- Цезарь, ко мне! Ко мне, Цезарь! – командует девчушка лет десяти-одиннадцати, забравшись на детскую горку.
Крупный чёрно-коричневый щенок поскуливает и подпрыгивает, пытаясь забраться на узкую лестницу с высокими ступенями, но у него это не получается.
- Кому я сказала, ко мне! – сердится юный кинолог, – иди сюда!
Щенок, подпрыгнув ещё пару раз, садится, не спуская умного внимательно взгляда с хозяйки: мол, покажи как, я не могу!
- Какой ты непослушный, – ругает его девчушка, – залазь по лестнице! Ко мне!
Несчастный щенок, скулит и громко гавкает в отчаянии; прыгает вновь, безуспешно пытаясь добраться до обожаемой мучительницы.
За девочкой и овчарёнком-дитёнком уже давно и внимательно наблюдает гуляющая у детской площадки худенькая старушка. И, наконец, не выдерживает:
- Давай, я ему помогу забраться?

***
- Вниз посмотри! – зычно кричит куда-то вверх, упираясь руками в крутые бока, полная седая старушка, – куда ты смотришь?! На меня посмотри!
На балконе пятого этажа, среди цветущих в подвесных ящиках цветов, опираясь на раму распахнутых окон, стоит её ровесница. Смотрит куда-то вдаль, над деревьями и домами.
- Ууу… не видит, – бормочет «полная» и опять громко кричит, – вниз посмотри!
Пауза.
- Кто это? – негромко и немного растеряно звучит сверху.
- Здрасте! – несётся вверх возмущение, – ты что, не узнаёшь?!
- …Люба? – неуверенно спрашивает старушка, наклоняя вниз голову.
- Ага, – саркастически хмыкают снизу ей в ответ, – Люба-упала-с-дуба! Ты чё, не видишь, что ли?!
- Так если бы я видела… – выдыхают сверху; женщина выпрямляется, вновь устремив взгляд куда-то вдаль, над деревьями и домами…
Снизу, наконец-то, закрыли рот и замолчали.

***
А прямо напротив моего подъезда кто-то написал крупными буквами на асфальте:
«Все девчонки
супер,
все пацаны козлы!»
И цветочек снизу пририсован. Для «суперов», наверное?
От неожиданности начинаю негромко смеяться: вот оно, гендерное разделение на основе житейского, бабьего, опыта. Впитано, усвоено, отражено плакатной наглядностью!
Но ржать в голос меня заставляет продолжение, начертанное на входе в подъезд, обведённое сердечком с загогулинами:
«Если тебе понятно,
напиши
комментарий!»
Так и хочется приписать рядом: «бес комментариефф!!!»

***
Старушки, девчушки. Девчушки, старушки…

Валерка Альку любил. Любил её всю, целиком – такую, какая она есть
Любил конопушки на носу-кнопке, и упрямую соломенную чёлку на лбу, и худенькие плечи, и торчащие острые коленки, и беспутный огонёк в рыжих глазах.
- Намаешься ты с этой девкой, шальная она какая-то, – ворчала мать, когда он впервые привёл Альку в дом. Но вскоре и мать прикипела к Альке всей душой.
- Ты Альку береги, – выговорила мать непослушными губами перед смертью, – не будет у тебя без неё жизни, сынок… не потеряй…
Валерка – и берёг. И любил, прощая непокладистый характер и подозрительно беспутные огоньки в глазах.

Алька успевала всё.
Тоненькая фигурка только и мелькала по дому; казалось, что вокруг неё завихрялось само пространство, прогибаясь под её желания: сами собой распрямлялись смятые ветром занавески, улетучивалась въедливая пыль, разбегались по местам разбросанные вещи, сами собой начинали улыбчиво сверкать чашки и тарелки… Иногда Валерке казалось, что он и сам стал частью этого пространства. Казалось, что, если однажды Алька исчезнет – исчезнет всё. И он тоже – исчезнет, растворится, рассыплется беспамятными молекулами. Без Альки.

Алькин беспутный талант проявился не сразу; все странности начались тогда, когда Валерка начал крепко прикладываться к спиртному.
Однажды, проснувшись с больной похмельной головой, Валерка обнаружил что-то вроде бортика, разделяющего кровать на две половины.
- Это ещё что за хрень?! – потирая ушибленный локоть, возмутился он. – Алька, ты что с кроватью сделала?
- А надоело! – фыркнула она сонно, – ты мне ночью спьяну локтём в лицо заехал, когда переворачивался. А теперь – и захочешь, не получится.
- Это что же… теперь так всегда будет?! А ну, убирай эту фигню!
- Запросто, – сладко потянулась Алька, – протрезвел, можно и убрать.
Она нажала на какой-то выступ на спинке кровати, и «бортик» провалился вниз, вновь соединив кровать в одно целое.
Сколько ни пытался понять Валерка, каким образом приспособила жена своё изуверское изобретение к кровати, но так и не смог: казалось бы, серьёзная механика – а на подвязанных верёвочках и тряпочках! Но барьерная система работала безотказно, в чём пришлось убедиться не один раз.

Следующим проявлением Алькиной изобретательности были штаны-невидимки.
- А нечего с утра за опохмелом бегать! – рассмеялась Алька, увидев ошалевшую, опухшую с перепоя, красную от пережитого позора физиономию мужа, стоящего перед ней в куртке, ботинках и трусах-семейниках в яркий цветочек.
- Нет, это что – нормально?! Ты что со штанами сделала, а?! Ты же меня на посмешище выставила, заразюка ты такая… Хоть предупредила бы! Я выхожу, и вдруг – в одних трусах посреди улицы!!! Я до калитки бежал как дурак! – Валерка почти плакал.
Но когда он увидел, как оголено-волосатые ноги постепенно начинают облекаться цветом и формой брюк, растерянно замолчал, не веря своим глазам.
Вторая попытка выйти из дома привела к тому же результату: штаны начали «таять», приобретая прозрачность и открывая на всеобщее обозрение нижнюю часть тела.

- Вот так, дорогой! – нахально чмокнула его в обвисший нос Алька, – конец запоям! А уж дома-то я за тобой пригляжу: протрезвеешь у меня как миленький!
- Ты… ты… ты как это сделала? – еле выговорил Валерка трясущимися губами.
- Ой, да что тут мудрить? когда стирала, добавила того-сего, вот и получилось, как хотелось, – Алька сноровисто двигалась по кухне, накрывая на стол, – садись, поешь. Я тебе рис с кефиром приготовила: похмелье снимает как рукой!
- …чего добавила? – тихо переспросил обалдевший Валерка.
- Ну… горчицы, потом нашатыря… Доместос, кажется… полбутылки Пепси… да, ещё лимонной кислоты и соды… Ну, в общем, то, что под руку попалось. Да ты ешь, ешь! Давай я тебя покормлю, а?
Валерка послушно глотал с ложечки отварной рис, залитый кефиром, и никак не мог понять – то ли он рехнулся, то ли спит и не может проснуться.

Каким образом Алька сконструировала механизм в заборе, крепкой доской прихлопывающий головы приятелей, сочувствующих его безпохмельной судьбинушке, Валерка уже и не пытался понять. Так как понять это было невозможно.
И ведь ни разу забор не ошибся: та или иная доска – весомо, с размахом – опускалась на голову человека с бутылкой. И ни разу – на того, кто остановился просто поговорить-покурить.
- Топай, топай отсюда! – беззлобно смеялась Алька, помогая подняться и отряхнуться очередному «забором-ушибленному» приятелю, – приходи без бутылки, тогда накормлю да чаем с пирогами угощу!

- Твою бы энергию да в мирных целях, – ворчал Валерка, – если уж есть в тебе этакое изобретательство, так изобрела бы чего-нить путное! Глядишь, нобелевку бы получила. А ты…
- А зачем мне это надо? – легко касаясь рукой окна, Алька почти мгновенно заставляла сверкать и сиять закапанные вчерашним дождём стёкла, – мне ты нужен. И всё!
- Эх, беспутный у тебя какой-то талант, Алька… – вздыхал Валерка, – и чего ты так против выпивки ополчилась?
- Потому что я тебя люблю, – рассмеялась Алька и мягко потёрлась щекой об его плечо, – мне кажется, что я без тебя… жить не смогу. Глупо, да?
И Валерка, не находя слов, молча обнял жену; он впитывал свежий и родной запах светлых волос и почему-то улыбался.

Когда самогонный аппарат начал перегонять брагу в высококлассный кофе, Валерка уже даже не матерился. Сил уже не было материться.
Сидя на чурбаке перед аппаратом, истекающим ароматно-кофейной капелью, бессильно подперев голову рукой, Валерка почувствовал, как за спиной бесшумно возникла Алька.
- …как?… – не оглядываясь, тихо спросил он.
- Да я там всего-то железочку приспособила! у тебя в инструментах нашла, такую, с загогулинкой, – зазвенел беспечный смеющийся голосок.
- …тряпочкой, наверное, подвязала? – почти равнодушно уточнил Валерка, не меняя позы.
- Ага, – счастливо обняла его Алька, – и ещё проволочку через змеевик протащила. Кофе классный получается, да?
- …классный… – эхом отозвался Валерка.
Кофе из браги получился отменный, ароматный и вкусный, словно сваренный только что по особому рецепту из свежеподжаренных зёрен.

Валерка сидел на крыльце и курил сигарету за сигаретой, глядя в ночную темноту.
Тоненькая фигурка Альки мелькала в освещённых окнах. В ней было столько жизни, столько энергии, что казалось, вокруг неё завихряется и прогибается само пространство; он и сам чувствовал себя частью этого пространства.
То, что изобретала Алька, было невероятным. Он всё пытался понять: как могла девчонка, безо всякого образования, с трудом закончившая девятилетку, придумать то, до чего учёные мужи додуматься не могли?
- …потому что люблю, – прошелестела росшая у крыльца яблоня.
- …без тебя не могу, – скрипом отозвались обветшалые ступени.
Валерка дёрнулся от неожиданности и закашлялся, поперхнувшись дымом.

- Хватит дымить! – появилась на крыльце Алька, – смотри, как ты кашляешь!…
Она легко слетела по ступенькам и присела рядышком.
- Слушай, а я тут водку придумала специальную… раз уж ты без неё обойтись не можешь, пей, – радостно шепнула она ушко Валерке.
- Безалкогольную, что ли? – хмыкнул он и слегка отстранился, – лучше уж водой из колодца меня напои!
- Нет, это будет настоящая водка! водка-нашатырка. Выпил, захмелел, а через десять минут – как стёклышко!

Увидев, как в смеющихся глазах Альки запрыгали шальные беспутные огоньки, Валерка со стоном схватился за голову и попытался отползти в сторону.
Молодая яблонька у крыльца, посаженная Алькой пару годиков назад, сердито что-то прошелестела и больно хлобыстнула его нижней веткой по мягкому месту.
- Я не буду больше пить!!! – подскочив, взвыл Валерка, переполошив всех собак в округе.
- Давно бы так, – ласково пригладил вздыбившиеся от страха волосы ветер. И подтолкнул в спину, к крыльцу.

С профессией мне повезло: редкая, перспективная.
Нас, спецов по ландшафтной геномодификации – раз, два и обчёлся, отрасль-то новая, развивающаяся. Привить живое на практически любую неорганику, да так, чтобы добиться симбиоза и роста растений на поверхности – это гениальное направление!
Люблю я свою работу: и заниматься интересно, и результаты глаз радуют. В общем, всё как у людей: и заказов полно, и денег хватает, и удовольствия от работы – море.
Тут ведь что интересно: закажет клиент что-то новое, необычное… поверишь, ночами не сплю, пока схему прививки не разработаю. А уж когда получится – танцевать и петь хочется, хоть и медведь на ухо наступил.

Помнится, одна бабулька-француженка заказала на восточную стену в гостиной фиалку лесную привить.
Вот уж где помучиться пришлось! Ну, повилика там, плющ – всё уже привычно и отработано: прививаешь и – пошла стена листочками обрастать, глаз радовать.
- Мадам, – говорю, – лесная фиалка растение нежное, неволи не любит. Может, вам лучше душицу или маргаритки привить? Культуры жизнелюбивые и устойчивые, они и на железобетоне прививаются с лёгкостью, да и дешевле будет. А фиалка… даже и не знаю.
- Мальчик, мон шер, – отвечает, а у самой слезинка скатывается, – нужна мне фиалка лесная, пойми! Мне под такой стеной из фиалок и умирать не страшно будет…
И руками дрожащими из какого-то книжного томика засушенный цветочек достаёт. Память, видно… видишь, сколько лет человеку, а любовь сохранила!
- Мадам, я вам обещаю: ночей спать не буду, но придумаю, как это сделать. Вы только уж подождите, не умирайте!
И ведь сделал я, придумал! Прививка быстро взялась: уже через месяц вся каменная стена фиалками крошечными поросла, а запах! Тоненький, нежно-неуловимый… вы бы видели глаза бабулечки той – счастье!

В моём деле главное – правильно скомбинировать основной материал и растительную культуру. На наружных стенах – легче всего работать, во внутренних помещениях труднее, но интереснее.
Люблю со мхами работать: помнится, одному клиенту я в ванной комнате на стены из пластика исландский мох привил – вот красота-то получилась!
Стены – посветлее оттенком, а на кафеле пола – ковром привой торфяного бурого мха стелется… и посреди всего этого великолепия – белоснежная ванна. О! Это было что-то невероятное; разработанную мною технологию даже в журнале «Геноландшафтник» напечатали.

В общем, жил я и не тужил, пока мне клиент этот не попался… Рок, фатум, чума и мор, чтоб его!
Нет, ну если ты уж пригласил специалиста, то сделай милость, определись в выборе, совесть-то имей! Уважение к труду, в конце концов… Я ему стены в гостиной три раза переделывал.
Как только привой возьмётся, начинает стена обрастать, тут его, клиента, и начинает корячить: губёшки тонкие подожмёт, лысину наморщит, и гнусит из-под очков круглых:
- Нееееет… этот оттенок зелени меня не устраааааивает… он к моему домашнему халату не подхооооодит…
Я ему говорю:
- Пардон, уважаемый: образцы были вам доставлены на дом, вы выбирали их сами, две недели… или вы на оттенок зелени внимания обратить не удосужились?
- …этот цвет выглядит немного инааааче… не так, как я представляааал… – гнусавит противненько, и взгляд в сторону отводит.
Ладно: неделю потратил, чтобы уничтожить старую прививку, сделал новую.
- …что-то мне кажется, что эти листики… эээ… не комильфооо… на фоне моей антикварной меееебели, да и оттенок… не тоооот, – опять гнусавит недовольно.

Ну и… сорвался я. Сорвался – когда, после третей перепрививки, от девчонки-соседки хихикающей узнал, что мой клиент дальтоник, и ему не то, что оттенки – цвет, синий от красного, не отличить!
Сказал я ему, что бесплатно привью к его мозгам грецкий орех, чтобы извилин в голове добавилось. И для подтверждения к лысине начал пристраиваться, вроде как примериваясь…
Уволили меня из фирмы, в общем. За некорректность в работе с клиентами.

Я без работы не останусь; специалистов моего класса – раз, два и обчёлся.
Меня давно уже друзья сманивают: есть обалденная задумка – на стальные конструкции Эйфелевой Башни привить петунии или розы, снизу до верху… Армейские уже давно вокруг меня кружат: мастера геномодификационной маскировки им требуются… Или – в науку уйду! в биофизическую генетику – тоже перспективное направление, говорят.

Но – обидно! Люблю я свою работу, понимаешь?…
Ну, ничего, этот хмырь меня ещё вспомнит: я ему на все четыре стены успел кактус мексиканский привить, карнегии гигантской. Эх, хотелось бы мне на его физиономию посмотреть через пару недель!

Старые кладбища живут своей жизнью: устроенной, тихой, равнодушной и безгорестной.
Надгробия теряют былую значимость, теряются среди стволов выросших и успевших постареть деревьев: о чём они шелестят, свысока глядя на приходящих людей? о высоком небе или о грешной земле?
Протоптанные узкие дорожки угласто огибают оградки могил: если когда-то кладбище и было распланировано кварталами и аллеями, то сейчас, спустя долгие годы, оно напоминает скученные фигуры тетриса – угол, куб, прямоугольник, угол, ещё один… Многие могилы за годы стали напоминать братские: в одной, как правило, расширенной, оградке – прижимаются друг к другу более поздние захоронения родных. Парадокс: все грезят о встрече с ушедшими – на небе, а сами стремятся к «встрече» в земле…

Не предполагала, что придётся побывать на этом старом кладбище, а вот пришлось.
- Завтра, на старом кладбище, там, за заводом… в час… – приглушённо звучит усталый голос в трубке.
- Мы приедем, Ната, – тихо отвечаю я.
- Да? – немного удивляется она, – хорошо, спасибо, Свет… вы тогда заедете за мамой? она хотела бы…
- Конечно, заедем; ты её предупредишь?
- Позвоню.
Её мама так и не смогла поехать: когда мы заехали, она не смогла подняться с кровати, уверяя, что «всё пройдёт», «разволновалась», «извините, вы уж сами, без меня»… Ей восемьдесят пять; нелегко провожать тех, кто моложе.

Холодный солнечный весенний день, да ещё и пасхальный.
Улочки, ведущие к старому кладбищу, оказались переполнены машинами: неискоренимая церковью современная традиция – принять стопочку на могиле – собрала сюда немало людей. К центральным воротам не проехать, поэтому синий ритуальный автобус останавливается у проломленного в кладбищенской ограде звена; отсюда ближе к могиле.
Дома, заборы, огороды, ворота… Они прижимаются к кладбищенской ограде со всех сторон, теснят старое кладбище, словно выдавливают мысли о смерти из жизни: кто теперь вспомнит, что когда-то это кладбище находилось на отшибе? За заборами – кипит жизнь, полная весенних хозяйственных забот; оглядывая дома и вскопанные огороды, невольно поёживаюсь: интересно, изменяет ли человека старое кладбище, когда оно обитается у самого порога…

Из-под ближайших ворот, почти у наших ног, яростно и безостановочно лает дворняга. Вспененная злобой морда высовывается в щель с трудом, покрасневший глаз косит на нас с угрозой. Так, под этот лай, и проносят крепкие ребята из «Мемориала» тяжёлый открытый гроб в пролом ограды…

Дима. Это его маму мы приехали проводить в последний путь.
Почему мне так трудно смотреть в глаза человека, испытывающего боль? То ли от страха показаться неуместной, то ли – от страха сработать «зеркалом», возвращающим ему его же боль, только усиленную, со стороны. Пусть лучше она погаснет во мне, не хочу, не могу быть этим «зеркалом».
Поэтому я закрываю глаза и ненадолго прислоняюсь к Диминому плечу. Молча. А вы – знаете слова, которые могут ему сейчас помочь? Я – не знаю. Но когда я отстраняюсь, мы всё-таки встречаемся взглядом: и мне кажется, что он всё понял, без слов.
- Спасибо, Света… Хорошо, что вы приехали.
И я только киваю головой и отхожу в сторону.

Медленно пробираемся по узкой извилисто-неровной тропинке у кладбищенской ограды; нас немного: несколько родных Димы, из которых я мало кого знаю, его семья – дочка, жена и её мама, Наталья, сестра моего мужа, мой «близкий по духу» человек. И мы, втроём. Всё.
Несколько раз приходится сходить с влажной тропы в сторону, разминаясь с уходящими с кладбища людьми: в рабочей одежде, с вёдрами-граблями-вениками-кистями-банками. С достоинством человека, сделавшего своё дело, они шествуют мимо, обдавая нас любопытствующими взглядами.
Старое кладбище приукрасилось: покрашенные оградки, стряхнувшие зимнюю грязь надгробия, искусственные цветы… Вы обращали внимание, какими безжизненными и мёртвыми выглядят яркие краски кладбищенских венков? Флуоресцентные, горящие – насколько живые они на городских детских площадках! И настолько же мертвы – на кладбище. Ещё один парадокс…

Гроб Людмилы Дмитриевны устанавливают у забора, на маленьком свободном пятачке. А мы растягиваемся вдоль тропинки, отступая иногда в сторону, чтобы пропустить проходящих мимо людей.
- …ты же обещала меня подождааать!!! говорила, вместе уйдём… – вскрикивает в слезах Наталья, укладывая что-то в изголовье и расправляя покров. И этот, единственный в тишине старого кладбища, плач – тревожит высокие берёзы: раскачивая голыми ветками, они пригибаются к нам, то ли успокаивая, то ли о чём-то предупреждая.
«…мама», – берёт Наталью под руку дочь, – «успокойся, мама…» Я понимаю, о чём плачет Наташа, почему так беспокоится Анна: два пережитых инсульта.
Смотрю на посуровевшее лицо мужа, стоящего рядом: о чём он задумался? о том, что ожидает нас там, «за»? о неухоженных могилах своих родителей, разбросанных жизнью на три тысячи километров?…

Не смогла поцеловать на прощание её, умершую… не так уж часто мы встречались и беседовали, обменивались изредка дежурными, «в щёчку», поцелуями при расставании. Но это не она сейчас лежит в гробу. Та, которую я знала – другая, совсем другая. А в гробу… её нет. Здесь её – нет, понимаете? Это не она, это… пустая, густо раскрашенная чужими руками, посмертная оболочка: в ней нет самого главного, она пуста… Поднимаю взгляд к высокому небу: простите меня, Людмила Дмитриевна, где вы сейчас, слышите ли, простите… не могу.

У тонких полотенец, которые раздают нам, пока «мемориальцы» закручивают винты крышки гроба, тоже безжизненно-яркие цвета. Они сливаются своей безжизненностью с искусственными цветами могил. Куда их, зачем, к чему? мне не знакома эта традиция; «…на память, на память…» – приговаривается при раздаче. Скатываю полотенце в рулон, чтобы погасить эту бьющую по глазам безжизненность, и пытаюсь представить, что я буду с ним делать… не знаю. Не знаю.
У Володьки замершее лицо с выступившими желваками, в руке крепко зажато нелепое полотенце.
- …ты же не помнишь!… – еле слышно выговариваю, понимая, что упустила, поздно догадалась: в первый раз он осознаёт, что сейчас происходит – понимает по-взрослому, с осознанием конечности жизни.
- Да. Тогда я маленький был. А сейчас… – отзывается он, не глядя на меня.

Понимаю, почему он не смотрит на меня – боится. Боится оказаться на кладбище в другой ситуации, боится, что однажды и ему придётся провожать кого-то из нас. Сжимаю его руку – чтобы хоть чуточку расслабить зажатость, чтобы забрать у него ненужный страх, успокоить.
- Не хватает стука молотка, – произношу я куда-то, прикрыв ненадолго глаза.
- …что? – и я вижу его прямой взгляд, слава богу.
- Раньше крышку гроба забивали гвоздями и молотком. А сейчас закручивают винты. Красиво. А для меня стук молотка это… окончательность. Как последняя точка. Не хватает.
Я пытаюсь улыбнуться, а сама вспоминаю стук молотков, ударяющий через закрытые руками глаза – когда хоронили моего отца, и вновь выступают слёзы. Ну, не получилось улыбнуться, и ладно. Зато пыталась.

«Мемориальцы» поднимают гроб на длинных полотнищах.
Подготовленная могила – примерно в третьем, если не в четвёртом, ряду, и прямого пути к ней не существует; им приходится пробираться откуда-то сбоку, то приподнимая, то опуская гроб, перешагивая через невысокие оградки, заступая на старые надгробия. Вдруг полотнище цепляется за какой-то острый выступ одной из оград, им приходится немного возвращаться назад, потом – вновь вперёд… «…какой-то мучительный путь» – приходит ко мне мысль со стороны, как чужая мысль, а не моя.
С трудом гроб протискивают в калитку оградки. Чтобы опустить его в могилу, двоим из ребят приходится встать на придавленные серым мрамором могилы – мужа Людмилы Дмитриевны и его матери.

Провожающие родственники стоят у забора: у могилы почти нет места, и подойти к ней трудно, это что-то вроде лабиринта с узкими тесными проходами, местами только что выкрашенными.
Там, у могилы, вернее – за оградкой (внутри не хватает места), сейчас только самые близкие: Дима, Анна, Наталья и зарёванная Олюшка… для неё, в её шестнадцать, это тоже первое трудное испытание, первая утрата близкого человека. И никто больше и не пытается пробраться к могиле… а как же горсть? горсть земли? но так же нельзя…

- …я так не могу, – говорю еле слышно, сама себе, понимая, что просто обязана сделать это. И сейчас – всё равно, что подумают обо мне другие, что будет с моей одеждой.
Подхватив полы плаща руками, отправляюсь по могильному лабиринту. Краем глаза вижу, как, чуть заметно, дёргается, и, всё-таки, остаётся у забора муж, как удивлённо наблюдают за мною Димины родные.
Слышу, как Наталья предупреждает «там окрашено, осторожнее, Свет»; вижу Димины глаза, с какой-то мелькнувшей внутри искоркой; вижу, как, остановившись, опускают лопаты «мемориальщики».
Бросив на крышку гроба горсть холодной рыжей земли, успокаиваюсь, «…всё идёт, как нужно, всё идёт, как должно…», а Наталья подсовывает предусмотрительно приготовленные влажные салфетки, протереть руки: с кладбища – с чистыми руками?…

Пока сноровисто постукивают лопаты и могила заполняется землёй, перевожу взгляд на соседнюю могилу и застываю: что-то не так, но понять сейчас не могу.
- Смотри, как дерево всю оградку заняло, – замечает мой взгляд Наталья, – наверное, там уже ничего и не осталось… Для Людмилы Георгиевны тоже могилу рыли с трудом, пришлось корни вырубать.
Вот в чём дело, понимаю я: дерево заняло собою почти всю оградку, оттеснив покосившееся старое надгробие в сторону. Его, видимо, не один раз срубали, и поэтому дерево невысокое, но широкое в основании. Задумываюсь, сколько же у него корней? И что же, действительно, осталось от захоронения?…
И хорошо, решаю я, что дерево оставили в покое – не просто из праха в прах, а… «…прорасту я деревом, выгляну травинкой…» – возникает чья-то мысль, и додумываю её уже сама: «…прорасти в дерево – тоже неплохой вариант…» Но почему-то мне становится неуютно около этого дерева, и я возвращаюсь на тропинку, к поддерживающей руке мужа.

Солнце прячется за налетевшими облаками, холодный ветер становится пронзительнее и жёстче. Уложены на свежем холмике венки и траурные букеты. Приведены в порядок заваленные было землёй и затоптанные ногами «мемориальщиков» надгробия. Всё.
«…быстро проходит жизнь», – думаю я.

- Что ты говоришь? – переспрашивает Володька.
Странно, кажется, я ничего не произносила. Но вопрос уже прозвучал, и надо на него отвечать.
- Быстро пролетает жизнь, – смотрю я вверх, на заберёзовое хмурящееся небо, – живём: любим, мечтаем, плачем, смеёмся, к чему-то стремимся, куда-то спешим… И всё кажется: ещё успею, ещё успею! А потом… когда оказываешься на грани, приходит последняя, удивлённая, мысль: «…как, уже всё?!»…
Мы смотрим друг другу в глаза.
Не знаю, о чём сейчас думает он, а мне немного страшно.
Страшно за свою недопрожитую жизнь: сколько мне отпущено? что я успела? что уже никогда не смогу сделать? и могу ли я ещё исправить хоть что-то?…

- Вы тут за собой всё уберите! – поджав губы, требовательно высказывается худенькая, согнутая жизнью старушка, протирающая памятник за одной из оградок, и каждое её слово истекает недовольством, – похоронили, а кто убирать будет? Вон там корни остались, мусор!
Кажется, само старое кладбище замирает на мгновение, взирая на старую женщину. Первой в себя приходит Аня:
- Да, мы всё уберём сейчас, – и голос её спокоен и ровен.
Она первой начинает собирать вырубленные и откинутые в сторону толстые корневища, и Дима тут же присоединяется. Мы хотели бы им помочь, но у могилы так мало места, что остаётся только бессильно наблюдать со стороны…
А я всё пытаюсь поймать взгляд этой женщины, взгляд старческих глаз, выпукленных толстыми линзами старых очков, и не могу: она же сердито взирает за наводимым порядком – а не пропустят ли, не оставят чего. Зачем мне её глаза?… просто очень хочу понять: а ей – хочется что-то исправить в этой жизни? или нет?…

Возвращаться по тропинке назад – легче и быстрее, теперь уже никто не идёт навстречу и не надо отступать в сторону, останавливаться. Ритуальный автобус уезжает, все начинают рассаживаться по легковушкам, а мы… мы быстро переглядываемся, принимая решение.
- Извини, Наташ… мы не поедем на поминки.
Она не спрашивает почему, но неуверенно пытается нас уговорить:
- Там сняли маленький зал, отдельно… нас немного… может, Свет?…

Всё изменилось в прощальных ритуалах, стало удобнее и легче. Не надо проводить ночь у гроба – удобнее забрать усопшего из морга сразу на кладбище, не надо поддерживать гроб своими плечами, не надо бросать землю в могилу руками, не надо готовить дома поминальную трапезу – это удобнее сделать на заказ, в кафе или ресторане. Да, удобно. Кто же спорит…
Но сидеть и набивать желудок, в увеселительном заведении, после отрезка странного времени, пережитого на старом кладбище, я не в силах.
- …мы дома помянем, сами. Хорошо?
Наталья медленно кивает головой, и мы прощаемся.

А с неба вновь льётся солнечная весенняя пасхальная благодать. Весна.

Мы загружаем в машину сумки, пледы, нарды, собак – всё то, что посчитали необходимым на сутки… Володька помогает уложить вещи в багажник, и, скрестив руки на груди, вопрошает:
- Так вы когда вернётесь? вернее, во сколько?
- А ты как планируешь? – успеваю я опередить напрягшегося мужа.
- Ну… часов до двух. А лучше возвращайтесь к четырём.
- Ну, это перебор! – остужаю я своего юного юбиляра, – постарайтесь уложиться часов до двенадцати дня.
Мы договариваемся созвониться, обмениваемся высказанными и невысказанными пожеланиями и – уезжаем.

Принять решение отдать квартиру на «деньрождевное» растерзание Володьке и его друзьям было сравнительно легко. Труднее оказалось объяснить это родственникам.

- Да, решили так. Если хочешь посидеть-поговорить-выпить, приезжай на 27-й микрорайон, будем рады.
- Но там же квартира пустая… – скользит нотка недоумения в голосе.
- Есть шикарный дорогущий диван, надувной двуспальный матрац, старое кресло и обшарпанный стол с парой табуреток. Вполне достаточно. И большой телевизор!
- Ой, я посмотрю… может, и приеду, – и у меня на мгновение мелькает надежда, что она действительно приедет.

- Взрослый… – вздыхает другая, – ты-то, сама, в двадцать – самостоятельная уже была?
- Да ещё и молодой мамой, – улыбаюсь я, вспоминая ошеломлённую растерянность и наивную решительность от «полной самостоятельности» в свои двадцать.
- Вырос мальчик, – не то радуется, не то огорчается голос моей «родни по духу».
Удивительное везение: познакомившись с этой женщиной, почти с первых минут интуитивно почувствовала близкого человека.
Однажды я ей сказала со всей своей придурковатой откровенностью: «…даже и не знаю: может, мы в прошлой жизни вместе золото мыли на Клондайке? или сидели на одних нарах? Но были близкими – это уж точно!»

Никто не приедет… это и понятно. Провести вечер и ночь в пустой чужой квартире – удовольствие невеликое. Пусть она даже и великолепно отремонтирована.
Брат мужа приезжает каждое лето с «северов» в отпуск – чтобы вдвоём с женой холить и лелеять свой запасной плацдарм, и… никогда, наверное, не соберутся перебраться окончательно.
Может, поэтому они никак не соберутся купить нормальную, не одноразовую посуду – чтобы лишний раз не соблазняться?…

- Это, значит, своих гостей он будет встречать дома и с… девушкой? – задумчиво спросил супруг после того, как я проаргументировала Володькину просьбу, – то есть, ОНИ будут устраивать свой первый приём?
«…от ведь язва», – улыбаюсь я.
- Можно сказать и так. Они вдвоём продумали меню, составили список продуктов, рассчитали деньги…
- А ты спонсируешь? – хихикает он.
- А как же! пятьдесят процентов суммы. Уже на руки и выдала, – с облегчёнием отвечаю я: уговаривать мужа не понадобилось.

Труднее было уговорить провести сутки вне дома Машу.
- Там компьютера нет! – привела она самый весомый, по её мнению, довод.
- Машунь, жили же мы как-то без компьютера, – улыбаюсь я, – один вечер обойдёмся.
- Аха! – поджимает губы она, всем своим видом демонстрируя несогласие.
Уговорили.
И теперь она, собрав свои немудрёные пожитки-увлечения, недовольно едет рядом. Соблазнённая возможностью сходить в огромную «Европу» и самостоятельно выбрать что-нибудь вкусненькое на одиноко-праздничный стол.

Устроились в почти пустой квартире быстро: застелили, от греха подальше, новенький-за-шестьдесят-тысяч-диван пледами, распаковали и установили телевизор, расстелили ковёр и перенесли из просторной кухни в комнату хорошо знакомый обшарпанный стол.
А Маша уже в нетерпении притоптывает каблучками у двери:
- Мам, мы идём?
- Идём, – вздыхаю я.

Идём. Вдвоём. В «Европу».
Папу оставили с собаками: волнуются, негодяи! переживают, нервничают.
Выбираем, покупаем, разговариваем… А на душе кошки скребут: такой вот у меня странный праздник – день рождения моего взрослого сына.

- Бывают Кузьминские Выселки, Печёрские Выселки, – говорит муж, глядя в окно на высящиеся дома спального района и вспоминая посёлки и деревеньки со странными названиями, – а у нас с тобой – Надеждинские выселки. Выселили нас, мать…
- Сами выселились, – улыбаюсь я, – сыночек ненаглядный! Разве откажешь?
- Сами, – вздыхает он, и я чувствую неслышный знакомый скребущий звук внутри него.

Никогда раньше не задумывалась, насколько отвратительны спальные районы: малое пространство при огромной людской скученности. Мало – неба, зелени, воздуха! И так много: людей, забивших все проезды машин, ограждённых мусорных площадок и прочих прелестей «уплотнённости».
- Хорошо, что мы живём в старом районе центра города, – говорю я, дикарём озираясь среди нависающих со всех сторон многоэтажек, пока мы выгуливаем Собакевичей, – пройтись негде! Остаётся только петлять между домами… а со всех сторон давят тонны камня и людей, я их просто физически ощущаю. Упаси боже жить в спальном районе!
- И зелени почти нет, – завершает мысль муж, – и собак выгулять негде…
Количество царапин на душе медленно увеличивается.

- Ну, за наш с тобой праздник, – поднимает пластиковый стакан муж.
- За наш праздник длиной в двадцать лет, – чокаюсь пластмассовой кружкой, на дне которой недовольно мрачнеет коньяк.
А ну, брысь, царапки противные! Надо было, всё-таки, прихватить нормальные рюмки… может, и коньяк бы заблистал?

- Алло! Ну, как вы там устроились? – веселится в трубке голос сестры.
- Да ничего… кое-как устроились. Слушай, приезжай к нам – будешь ещё одним «коекаком»!
Смеёмся вместе.
Обнаглевшие царапки притихают, пока мы перешучиваемся и болтаем.

Благородный напиток внёс умиротворение.
Маша сидит на диване, пульт от телевизора – в стороне.
- Машунь… что такое?
- Здесь всего пятнадцать каналов, – грустно говорит она.
- Вот горе-то! – смеёмся мы, а обложившие меня дремлющие Собакевичи настороженно поднимают уши.

Радуюсь, обнаружив в чужой квартире несколько томиков Донцовой: отличное чтиво для вынужденного безделья и ожидания.
Надуваем визгливым моторчиком широкий матрац, и я, громко объявив «…давненько я так бездарно не проводила время!», отправляюсь в «залёжку» – тёплое одеяло, книга, счастливые Собакевичи по бокам.
Разглядывая этикетку на последней обложке яркого томика, вдруг читаю: «…художественная литература, 1 категория». Интересно… а в какой «категории» нынче числится Достоевский?

Огорчённая Маша засыпает непривычно рано.
Мы, вдвоём, уходим на пустующую большую кухню: сигареты, кофе из кастрюльки, тишина.
- …всё думаю: а не слишком ли мы… – муж замолкает, глядя в ярко освещённое фонарями заоконье.
И мне приходится договаривать мысль за него.
- …не слишком ли мы… уступили, когда согласились на эти «выселки», хочешь сказать?
- Да, – облегчённо признаёт он.
- Он вырос, – осторожно прислушиваюсь я к своим «царапкам», – думаю, это ещё один, очередной, шаг к самостоятельности. Он САМ устраивает праздник, от начала и до конца. От расчёта денег до приготовления блюд. От накрытия стола до развлечения гостей.
- Он учится обходиться без нас, – заключает муж.
- А мы – без него… – не произношу вслух я.

- Свердловск, – констатирует, глядя в окно ранним утром, супруг.
Подхожу к окну: высотки, серость, моросящий дождь.
- Точно! – вдруг понимаю я его, – холодная гостиница, убогая мебель, серость за окном… а в соседней комнате спят маленькие Машка и Володька.
- И такое же ощущение на душе, – подтверждает он.
- Мы-то с тобой «годами закалённые», – возвращаюсь я из воспоминаний в реальность, – привычные, а вот Маше сейчас трудно… ей бы домой, в привычную обстановку… отвыкла она от переездов и путешествий.
- …отвезите меня домой! – вдруг слышится сонный, преувеличенно жалобный, голосок из комнаты.
- Подслушиваешь? – смеёмся мы.

Серое утро затягивается.
Возмущённые короткой прогулкой Собакевичи сразу же укладываются дрыхнуть, я «приканчиваю» второй томик Донцовой, папа смотрит телевизор.

Звонок телефона раздаётся часов в десять утра.
- Доброе утро, – сонно говорит Володька, – я проснулся, все остальные спят. Как вы там, не замёрзли?
- У нас всё хорошо, – отвечаю я, – правда, проснулись как по будильнику, в 6.30.
- Так: теоретически вы можете уже приезжать, поскольку я уже не сплю. А практически – лучше не приезжать, поскольку вас не обрадуют спящие тела по всей квартире и валяющийся мусор.
- А мы ещё и не собираемся, – решаю порадовать его я.
- Ну, вы к двенадцати приезжайте, будет уже полный порядок.
- Ладно, договорились, – заканчиваю разговор я.

Но домой мы, почему-то, не торопимся: невыспавшаяся на чужом диване Маша крепким сном укорачивает время, Собакевичи счастливы, закопавшись в моей «залёжке», недочитанная Донцова меня ещё почти не раздражает, а папа нашёл интересный документальный фильм среди множества телепередач.
- Вы где? Уже половина первого! – торопит нас сын.
- Убираемся и едем. А ты что, уже один остался?
- Нет, но я же вас жду!

Полную ликвидацию следов своего пребывания в чужой квартире мы проводим быстро, и вот уже едем в сторону дома. Жоркин с подозрением смотрит на меня, явно мучимый вопросом: а куда его везут?
- Домой, домой едем, Жоркин! – мне хочется обрадовать несчастного пса.
Вместо ожидаемой радости большие, почти человеческие, глаза печально хлопают ресницами: «луп!», «луп!»

Володька говорливо-радостно встречает нас у подъезда, помогает занести вещи.
С удовольствием смотрю на довольные лица его гостей:
- Тааак… мебель целая… соседи двери не забаррикадировали… чисто так, что даже неинтересно… молодцы! А это что за батарея бутылок на подоконнике?! – возмущаюсь я, – почему не выпили?!
- Лишним было, – отвечает кто-то со смехом.

- Спасибо вам, – прощаются они, уходя.
А царапки с души уже давно сбежали, не оставив следа. Почти.

Собакевичи, обнюхав всю квартиру, успокаиваются и храпят на диване; Маша оккупировала свою комнату; супруг с сыном разглядывают подаренный друзьями айфон: а я… потихоньку цежу «Лимончеллу», привезённую из Италии Володькиным другом.

Двадцать лет.
Новый шаг к самостоятельности? Или слепая любовь родителей?…
Не знаю.
Но мне сейчас хорошо.

Яркое солнце, тёплое, щедрое. Ветерок, уже почти по-летнему тёплый. Забор, помогающий почувствовать полное уединение и воспоминание о детской беззаботности.
И Катюшка рядом, в тёплом коротком платьице, в колготках. Потому что – тепло. Потому что весна. Потому что отпуск.
Две недели – дома, у мамы.
Светлые кудряшки, пронизанные солнцем, делали Катьку похожей на одуванчик. На кудрявый одуванчик – необычный весенний одуванчик среди цветущего сада.

Катюшке здесь хорошо.
И мне хорошо. Почти хорошо. Почти.
Потому что я сейчас «далеко». Далеко – от врачей; от сочувствующих взглядов и слов – знакомых, от понимающе-брезгливых взглядов – незнакомых людей, заметивших нарушенную координацию и невнятную речь Катюшки.
«Далеко», за надёжным забором. Втроём: с Катюшкой и тёплой весной. Хотя бы на две недели.

Не надо никуда выходить, чтобы погулять.
Вот оно, крыльцо с тремя невысокими цементными ступеньками… а дальше – сад, солнце, воздух, цветы. Не надо никуда выходить… а значит, я никого не встречу. Не будет вопросов, не будет сожалений, не будет убийственного для меня сочувствия.
Наверное, поэтому мне… хорошо?

- Божья коровка, улети на небо… – напеваю я детскую считалочку, а Катюшка, жмурясь от яркого солнца, смеётся, разглядывая ползущую по моей руке яркую букашку.
- Ко-ров-ка, – в который раз повторяю я, давая переползти крапчатому жучку с моей руки на маленькую ручку дочки.
- …о-о-о-ка, – старательно повторяет Катюшка и пытается смахнуть жучка с руки.
- Нет, нет, не надо, – останавливаю её я, – смотри: сейчас она расправит крылышки и улетит, к деткам…
Но божьей коровке совсем не хочется улетать с Катюшкиной руки. А когда она, наконец, улетает – Катюшка не успевает этого увидеть. Не успевает…

У моей Катьки – волосы кудрявого одуванчика и глаза чистого цвета горного озера.
Она с недоумением смотрит на меня, силясь понять – куда исчез жучок? Плохо управляемые мышцы родного личика от напряжения подёргиваются, а невероятные, ясно-голубые, глаза смотрят в самую душу – мне кажется, она видит, как у меня вновь замирает сердце, и наворачиваются слёзы.
Плакать нельзя, не сейчас.
Сейчас – весна, цветущая яблоня и добродушная дворняга Сильва, к которой Катюшка вчера успела залезть руками в пасть и «пересчитать» все зубы пальчиками…

Катюшка заулыбалась, увидев Сильву. Но умная псина, показательно-радостно виляя пушистым хвостом, постаралась побыстрее смыться.
- …ива! – показывает Катька пальчиком, – ива!
- Сильва, – успеваю я схватить Катюшку, у которой уже бегут ноги, сами по себе, к собаке, – Сильва ушла! А как собачка лает? Катя знает, как собачка лает?
Катька только улыбается. И молчит.
- Гав! Гав! – приходится лаять мне, – Кто там? Гав!
- Ав! – повторяет Катька.

Закрываю на минуту глаза, чтобы посмотреть на солнце «внутри себя» – как в детстве. Радужные круги и пятна, ласковое тепло на лице. Хорошо.
«Хорошо», – улыбаюсь я.

Когда я вновь открываю глаза, Катька стоит рядом. Что-то не так.
Лицо! улыбка пропала, затуманились глаза, сморщился нос… кажется, что она не может решить: плакать ей или нет?
- Что, что случилось, доча? Катюша, что? что случилось? – торопливо бормочу я, пытаясь понять, что же я пропустила, в чём недоглядела.
Катюшка молчит. Только бледное личико – немного напряжённое и недовольное.

Боже мой!… в золотых кудряшках, вонзив жало в тоненькую кожу, дергается пчела.
Она светится на солнце коричневым мёдом, скребётся лапками – отрываясь от короткой жизни вместе с жалом – а жало всё вонзается и вонзается в кожу, под которой просвечивает голубая жилка.
Не напугать, осторожнее… снять, убрать! Боже мой, но почему Катька молчит? Она не понимает, что ей больно? Не чувствует? Не может быть…
Неужели она даже этого – не понимает?!
Замедленно перевожу взгляд на худенькое личико, на бездумные глаза, в которых только-только появляется лёгкая тень боли… которую Катька не чувствует.

Вот и рухнуло всё, разом.
И весна, и солнце, и тепло, и «хорошо».
Моя Катька, дочка. Моя беда, моё горе.
Слышу, как скрипят зубы от задушенного крика, которым я кричу уже пять долгих лет: «…почему?! за что?! ну, почему – моя дочь, господи?!…»
Сегодня я кричу это безжалостно-яркому весеннему солнцу, бездонно-синему небу – задыхаясь от боли и несправедливости, «…почему – Катька?! за что?!…» – но меня не слышат.
Меня… жалеют.
Это хуже.

- Ма… ма… – с трудом выговаривает дочурка.
И это мгновенно отрезвляет; время вновь ровно отстукивает мгновенья… Моей дочке больно, её укусила пчела.
- Сейчас, сейчас, Катюша… сейчас я помогу… – бормочу я, вынимая полумёртвую пчелу из золотистых кудряшек, – сейчас мама поможет…

«…наверное, кто-то сморит на меня сейчас из высокого неба», – почему-то думаю я и поднимаю глаза к яркому весеннему небу.
И… ничего не вижу: увидеть солнце мешают слёзы.

- Ну, нифигасе шуточки! – сердито буркнул он, не открывая глаз. – Это у кого пионерская зорька в ж… взыграла?! Сенька, паршивец, выпорю!!!
- Блин… – простонал Серёга, вспомнив, что сын ещё вчера уехал в деревню к бабке, приподнял голову и осмотрелся.
Никаких швов-ниток не было. Ни на пижаме, ни на мягко-бежевой коже дивана.
- Маша!!! – дико заорал Серёга, беспомощно барахтаясь, словно перевёрнутый на спину жук.

Руки и ноги – двигались. Голова – тоже. А вот встать – не получалось.
Словно гвоздями приколоченный к любимому дивану, Серёга стонал и корячился, пытаясь подняться.
- Да что случилось-то? – заглянула в комнату жена.
- Маша, глянь, – простонал разом вспотевший Серёга, – что это я подняться не могу, а?
Маша ахнула.

Диван словно сросся с Серёгой; их слияние напоминало зависимость железного топора и магнитной скалы: диван позволял лежать и сидеть, но не отпускал.
Разъединить их было невозможно – до хруста позвонков и разрыва кожи. Попытка «вырезать» Серёгу из дивана ножом вызвала сильнейший приступ боли.
- Ты же МЕНЯ режешь! – завопил Серёга при первом же проколе дорогой бежевой кожи дивана.
Они срослись. Серёга и диван. Невероятно, но факт.
Пришлось приноравливаться к новой жизни.

Маша смеялась и говорила Серёге, что любит его и с диваном.
- …тем более – не абы с каким диваном, а дорогущим, от «Инваго»! – звонко смеялась она.
Возвратившийся из деревни Сенька, слегка ошалев от увиденного, долго подозревал родителей в розыгрыше. После трёх-четырёх дней поиска «прикола» – сдался, согласившись с паранормальностью происшедшего.

Работать на дому Серёге было не привыкать: аналитические расчёты и выкладки для своей кампании он и так часто делал дома. Так что… почти ничего не изменилось, только ноут пришлось взять более мощный.

Растерявшиеся поначалу друзья – тоже нашли выход: они грузили Серёгу вместе с диваном на грузовичок и вывозили на привычную совместную рыбалку. Даже в баню один раз смогли пронести.
- …а мне нравится! – ржал, опрокидывая очередную стопочку, Серёга и пультом приподнимал спинку дивана, чтобы увеличить обзор берега реки, – я себя султаном чувствую, ей-богу! Ох, мужики – не жисть, а сплошное удовольствие!

Но – «выезды на природу» не понравились дивану.
Нежная бежевая кожа темнела и неприятно топорщилась жёсткими складками, причиняя Серёге лёгкую боль. Всё мгновенно проходило, стоило вернуть диван с Серёгой на место, в квартиру.
От выездов пришлось отказаться.

Жизнь потянулась своей, бежево-привычной колеёй от диванного «Инваго».
Сросшийся с диваном Серёга иногда даже задумывался: а что, собственно, изменилось? Ну, сросся с диваном – и что, разве стало хуже? Нет, вон как всё отлично складывается… и даже удобнее стало!

Он не сразу обратил внимание на лёгкую морщинку на лбу и затравленный взгляд жены: однажды диван попытался срастись своей бежевой кожей и с нею – неохотно выпустив страшно испуганную Машу из сонного плена.
Теперь Маша присаживалась на бежевое чудо симбиоза редко и ненадолго, с обречённостью кролика, заброшенного в клетку удава. Но довольный жизнью Серёга этого не замечал.

Заметил он другое: жена стала задерживаться на работе, всё чаще.
Возвращалась, алея румянцем, для чего-то восторженно рассказывала о лыжной прогулке, о морозном воздухе и огромной луне.

Рассказы тревожили диван; от талых капель, падающих с волос Маши, он покрывался колкими мурашками… доставляя Сергею неприятные ощущения.
- Машунь, ты бы это… разделась сначала, а? смотри, вон на диван капли попали…
- Я… я замуж, в конце концов, не за диван выходила! – внезапно сорвалась на крик жена, – так жить невозможно, Серёжа! Да оторвись ты от своего дивана, я тебя прошу! Ну, сделай же что-нибудь, попытайся хоть подняться, я тебя умоляю!

Маша уже плакала. Навзрыд.
- Машунь… да ты что? у нас же всё так хорошо, – забеспокоился Серёга, – я нормально зарабатываю, дом – полная чаша, сын вон жениться собрался, свадьбу отгуляем… что плохо-то?!
- Всё, – всхлипнула жена и замолчала.

Маша ушла через месяц, оставив горестно-одинокого Серёгу на бежевом диване от «Инваго».
Он пытался подняться и остановить её, но…
Диван этого не захотел.

В первый раз, подойдя к психоневрологическому диспансеру, струсил.
Струсил, когда увидел странную пару: старушка мелко семенила рядом со здоровенным парнем, а тот, надув губы, плаксиво нудил: «…ну, мааам… я не хочуууу…». «Да иди уж!» – прикрикнула неожиданно громким голосом сухонькая бабулька, и здоровяк понуро затопал за ней через ворота, гундя что-то неразборчивое.
Во второй раз он решился зайти внутрь, но спасовал у окошка регистратуры – беспокойный мужчина, безустанно топтавшийся на месте, почему-то подмигивал ему, раз за разом, и гнусно хихикал. Иван буркнул «…я покурить!» и больше в здание диспансера вернуться не смог.
Но сегодня Иван окончательно решился; зашёл в кабинет, багровея от произнесённых на входе слов «…дайте мне направление в психбольницу!».

- Понимаете, доктор… Я отчётливо понимаю, что со мной что-то не в порядке. Я, наверное, сошёл с ума.
- Голубчик, скажите: кто вам поставил диагноз?
Иван молчал, разглядывая ботинки врача: узконосые, замшево-коричневые, с маленьким тёмным пятнышком грязи на каблуке.
- Понятно… – вздохнул психиатр.

Иван вспыхнул:
- Поймите: я ничего не понимаю! Смотрю телевизор – и не понимаю, слушаю радио – не понимаю! Читаю газеты, книги… не могу понять!
- Но это не значит, что вы имеете право называться сумасшедшим, – лицо психиатра оставалось серьёзным, но в глазах появилась насмешка.
- А стоит мне высказать то, что понял, или… о чём догадался, как все замолкают и отворачиваются, – Иван сгорбился и тихо выговорил самое главное, выстраданное и наболевшее, – я хочу вылечиться.
- От чего-с, молодой человек, вылечиться? – заинтересованно спросил доктор.
Иван понимал, что врач смеётся над ним. Не глядя в глаза, продолжил:
- Я хочу быть как все. Дайте направление в больницу. Пожалуйста.
- Уйдите, – прикрыв глаза рукой, с подрагивающими от смеха плечами, с трудом выговорил врач, – я вас прошу! Идите, идите себе с богом!
- Ну… доктор, я вас очень прошу… Я докажу!…
Психиатр вытирал слёзы и махал рукой на дверь.

Девчушки на углу улицы смеялись о чём-то своём. Ивану казалось, что смеются они над ним, смешным человечком с пылающими на всю улицу ушами.
Проезжающий водила, обдав Ивана грязью из-под колёс, ухмыльнулся и посигналил.
Ветер подхватил с бордюра грязную газету и швырнул в лицо, насмехаясь.
Пробегающая грязная дворовая псина приостановилась, села рядом и заскулила, преданно глядя Ивану в глаза.
- Ну… не мытьём, так катаньем! – решительно сжал губы Иван, – вы ещё меня возьмёте в дурдом, никуда не денетесь!

Первой возникла мысль обратиться за помощью к другу детства Пашке.
- Ты только заявление напиши о том, что я ненормальный, и всё! – уговаривал Иван, – тебе, как свидетелю поверят.
- Ага! поверят, – ржал Пашка, – добро бы ты от армии косил, тогда бы понятно. А сейчас-то это тебе зачем? Отслужил, работа хорошая, квартира вон какая… Не, Ванька, ты точно – псих!
- И я о том же… Так напишешь?
- Неее, друган, извиняй, – это вроде лжесвидетельства получается… вдруг и меня – в психушку, а?…

Соседка тётя Лида только руками всплеснула:
- Ванечка, да как же это? – горестно подняв брови, удивлялась она, – в наше время в психушку диссидентов да болтунов сажали… Сейчас время другое, да и ты – такой умный, честный, культурный паренёк… зачем?!
- Надо мне, тётя Лида, – понурился Иван, – что-то у меня всё не так в этой жизни… потерялся я. понимаете?
- Нет, Ванечка, извини, не понимаю, – покачала седой головой тётя Лида, – мне даже представить страшно, что твои покойные родители бы сказали… и не уговаривай, помогать не буду!

Попытка устроить «представление» на работе, в желании сойти за психа, тоже не удалась.
- Иван Петрович, – понаблюдав за ним некоторое время, с жалостью сказала Верочка, – шли бы вы домой. Напейтесь водочки, как человек… глядишь, и полегчает.
- Да, Вань, – подхватил мысль Костик, работающий за соседним столом, – выпить тебе надо! В одну руку – стакан с водкой, в другую – жареный окорочок… и будешь как новенький! А то ты всё как не от мира сего! А хочешь, я к тебе в гости приду, вместе напьёмся?
- Не хочу, – буркнул Иван, проклиная себя и свою дурость.

- Гражданин, с вами всё в порядке? – участливо склонилась молодая женщина с ребёнком, когда Иван резко плюхнулся на тротуар.
- Нет, со мной всё не в порядке, – вежливо ответил Иван, – вызовите, пожалуйста, санитаров из психбольницы.
- Ну, зачем вы так? – почему-то обиделась женщина, – что же, я – не человек? Давайте, я помогу вам встать.
- Не надо, пожалуйста! – испугался Иван, – я здесь ещё немного посижу!
- Дядя, встлавай, – чистые голубые глаза малыша смотрели немного сердито, – тут глязьна, низя! Встлавай!
Иван заворожено смотрел на мальчика, заливаясь краской стыда.
- Я сейчас… встану! – и быстро поднялся на ноги.
- Больса так не деляй! – сурово сказал малыш.
- Не буду, честное слово! – совсем по-мальчишечьи вырвалось у Ивана.

Оставалось одно: попытаться вызвать санитаров со смирительной рубашкой самому.
На дом.
- Кем вам приходится пациент? – пищала трубка, засыпая вопросами, – на учёте состоит? Значит, первичный вызов… мирно себя ведёт, не буянит? Ждите врача, сегодня как раз ваш участковый на вызовах.

- Голубчик, да это вы, – усмехнулся знакомый врач из психоневрологического, замерев в дверях квартиры, – Иван, кажется? я не ошибся?
- Я это, доктор, – обречённо сказал Иван, – заходите.
- Да уж зайду, полюбопытствую, вы меня извините, – с улыбкой скинул пальто врач, – куда пригласите пройти?
- На кухню, – неожиданно для себя сказал Иван.
- Очень хорошо! Ну-с, показывайте дорогу, голубчик, – потёр переносицу врач, – чего-нибудь согревающего нальёте? Промёрз сегодня… а ваш вызов – последний.

Они сидели за накрытым столом, как давние друзья: перешли на «ты» и называли друг друга по именам.
- Понимаешь, Вадюха… Живу я как-то… постыло, обрыдло, – откровенничал Иван, – смотрю вокруг – и плохо мне. Не понимаю. Делаю не то, не так. Думаю – не так. Пытаюсь совсем не думать – ещё хуже… Всё тёмное, серое…
Иван на минуту замолчал.
- Продолжай, голуба мой, я слушаю.
- Что продолжать? От мыслей спать не могу: до такого уже додумался, что самому страшно… Говорят, у вас в больницах быстро того… успокаивают. Подлечите, а? Чтобы – не думать! Совсем!
- Хороший ты парень, Ванька, – расчувствовался «подогретый» Вадим Никанорыч, – но дураааааак!… я тебе один умный вещь скажу, только не обижайся.
- Г-говори! – мотнул головой Иван.
- Мозги ведь для чего даны? Чтобы ими поль-зо-вать-ся!
- …?
- Вот, скажем… есть у тебя ноги. Ты ими научился пользоваться. А вот думалкой своей – не-а! не научился. В этом беда твоя и есть.
- Так я же – думаю! – обиделся Иван.
- Дурааааак ты, Ванька… Думать надо тоже с умом, понял? Иначе себя в такую пропасть загнать можно!…
Разговор получился интересным: алкоголь добавил ту, необходимую степень задушевности, которая внезапно делает чужих людей близкими. Они говорили долго, взахлёб-откровенно; расстаться было трудно, и Иван пошёл провожать психиатра до остановки.
Обезглавленный фонарь скрывал две покачивающиеся, опирающиеся друг на друга фигуры, и ночное небо с насмешкой улыбалось тонким полумесяцем.

«…дядя, встлавай! встлавай!» – сквозь пьяный сон раздался над самым ухом Ивана детский голосок.
Иван дёрнулся от неожиданности, резко сел – по голове и глазам молотом застучала похмельная боль. В комнате никого не было, да и откуда мог взяться в его квартире тот мальчик? Засунув голову под ледяную воду крана, Иван пытался вспомнить, какой сегодня день, что ему сейчас надо делать и куда идти.
Жуткий «опохмел» пошёл Ивану на пользу: отпросившись по телефону с работы, он выпросил неделю отгулов за былую переработку.
Трудовым потом изгоняя выпитый накануне алкоголь, он перемыл полы и окна, перестирал всё, что мог и… отнёс к соседке недавно приобретённый ЖК-телевизор.

- Ванечка, – ахнула тётя Лида, – да зачем же?! Он дорогой… я не могу взять, и не уговаривай. Не могу, Ванечка!
- Тогда, тёть Лид, я его на помойку отнесу, – весело пыхтел Иван из-за огромного экрана в руках, – и выкину! Не нужен он мне больше, понимаете?
- Ну… заноси, – выгнув брови озадаченным «домиком», растерянно сказала соседка, поправляя очки, и посторонилась.
Провожала она Ивана озадаченно-странным взглядом.
Без телевизора, казалось, в комнате стало больше света и места, и это спровоцировало Ивана на дальнейшие решительные действия.

- Блин, Ванька! – верещала Пашкиным голосом телефонная трубка, – ты чё, совсем в ахуе?!
- Ага! – рассмеялся Иван, – а ты откуда знаешь?
- Иду, ёлы-палы, смотрю – ты у мусорки сидишь! Ну, думаю, Ванька всё комедию валяет… даже костюмчик новый, «прадовский» не пожалел. Я тебя – по плечу, а на меня морда синюшная выперлась – бомж какой-то! Ты нахрена бомжу костюм отдал, придурок?!
- Избавляюсь от лишнего, Пашка! Понимаешь, от всего лиш-не-го!!!
- Псих. Лечиться тебе надо, – спокойным голосом, словно констатируя очевидный факт, сказал Пашка и отключился.
«Лишним» оказалось многое.
За неделю Иван почти опустошил квартиру, оставив лишь необходимое: почти пустой шкаф с минимумом одежды и белья, книжные шкафы и полки на стенах, шторы на окнах и диван. Всё остальное – ушло на помойку, порадовав не одну семью микрорайона.

Дворовые пацаны теперь ждали Ивана с нетерпением; он с таким серьёзным азартом участвовал в их играх, словно вновь вернулся в детство – футбол, волейбол, догонялки-пятнашки… Их родители с неудовольствием и подозрительностью косились на Ивана, но молчали.
Отгулы проходили с пользой: Иван словно набирался сил из своего ушедшего детства; оно исцеляло его, возвращая в наивную радость и веру в вызревание будущего.

«…встлавай, дядя! встлавай!» – проснувшись очередным утром от детского голоска из сна, Иван вдруг понял, что осталось сделать последнее – уйти с постылой работы.
Его появление – в потрёпанных джинсах и футболке, с заявлением в руках – ошеломило всех, от шефа до безалаберного Костика.
- Иван Петрович, – надула губки Верочка, – я вас не понимаю. Как так можно – уволиться в «никуда»? не поискав заранее работу… да и уходить с ТАКОЙ работы – глупость! Вы же не сможете найти ничего лучше!
- Верочка, звезда моя, – и Иван галантно «приложился к ручке» горячими губами, не скрывая насмешки, – простите, но вам этого не понять. Не мучайте себя, дорогая!
- Вань, ты микроволновку забирать будешь?… Нет, я тебя не понимаю… у тебя же такие перспективы были! – морщил лоб Костик.
- Дарю безвозмездно: и вещи, и перспективы. Буду счастлив больше никогда сюда не возвращаться. Счастливо оставаться!
Ощущение свободы и обретённого смысла – пьянило и кружило голову.
Вдыхая прохладный утренний воздух, Иван замер посреди тротуара, с улыбкой подставляя лицо солнечным лучам.

- Ксю, мотли, дядя! – раздался знакомый детский голосок.
Запомнившийся голубоглазый малыш показывал в его сторону пальчиком. Мальчик с таким интересом смотрел на Ивана, что тот, заулыбавшись, сразу же сказал:
- Я не буду больше сидеть в грязи! Честное слово!
- Тёмка, пальцем на людей показывать нельзя, – сказала девушка и перевела взгляд на Ивана.
- Иван, – шутливо раскланялся он, любуясь зелёными глазами брюнетки.
- Ксюша, – улыбнулась она ответно, – с вами сегодня всё в порядке? В прошлый раз вы меня напугали.
- У меня теперь всё в порядке, – улыбался Иван, – а можно… извините, можно я вас немного провожу?
- Ну, что, Тёмка? Разрешим нас проводить?
- Лазлесим! – уверенно взялся маленькой ладошкой за руку Ивана новый знакомец.

Освежающее знакомство с Ксюшей и Тёмкой помогло Ивану сделать новый шаг: накупив баллончиков-красок-кистей, он занялся воплощением своей давней мечты.
Скамеечные старушки неодобрительно качали головами и перешептывались, знакомые и незнакомые люди смеялись и крутили пальцем у виска – но Ивану не было до них дела: он старательно разрисовывал торец серо-бетонного дома.
Радуга на синем небе, малыш, напоминающий Тёмку, цветы и бабочки… сказал бы кто, что Иван будет заниматься такой ерундой – он и сам бы посмеялся. Раньше.
Но сейчас – с каждым мазком, с каждой новой, яркой, деталью задуманной картины – появлялась радостная уверенность: так надо. Он не знал – кому и зачем надо, но это его и не смущало.

Мальчишки, с которыми он играл в футбол и догонялки, поначалу смеялись и исподтишка дразнили Ивана «психом». Но уже через пару дней – начали помогать: увлечённо высунув языки, старательно отчищали новый бетонный квадрат стены и закрашивали его яркой зелёной краской.
Иногда ему помогала Ксюша – смешная, перепачканная краской, в мальчишеской кепке козырьком назад. А потом они вместе оттирали от краски Тёмку: ну, как же без него? Главный художник-консультант!

- Вот бы все дома на улице так разрисовать, – протянула Ксюша, любуясь завершённой картиной: яркие краски расцвеченной стены, казалось, добавляли свежести воздуху.
- Хорошо бы, – мысль о новой трудоёмкой работе даже обрадовала Ивана, – можно водопад нарисовать или огромную собаку!… только у меня деньги все на краску ушли. Надо искать работу.
- Может, тебе – к детям? Смотри, вон мальчишки от тебя не отходят.
- Можно попробовать, – задумался Иван.

- Как это – на работу?! У вас же нет педагогического образования! – обвиняющее смотрела на него директор детского дома.
- Да… но я бы мог работать простым воспитателем, – пытался объясниться Иван.
- Вы что себе думаете: вот так взял любой посторонний и – у нам?! У вас образование техническое, опыта работы – нет… Да и зачем это вам? Вы сколько получали на предыдущей работе?
- Ну… около сорока. Какое это имеет значение, извините?
Директор осуждающе помолчала.
Потом ухмыльнулась: криво, с презрением.
- Странно, понимаете? Появляется человек, вдруг. Согласен работать за символическую плату. Сутками. Ради чего? С какой целью? Чтобы получить доступ к детям?! Не возьму, извините.
- Прошу вас, поверьте: я просто хочу поменять свою жизнь. Вы же умный человек, я вижу! помогите мне, пожалуйста, я вас очень прошу.
- Ну и меняйте себе, на здоровье! Только подальше от детей, – сквозь зубы процедила директор.
Выходя из кабинета, расстроенный Иван спиной почувствовал ножом воткнутое ему в спину слово «педофил».

- Так-с… здравствуйте, я ваш участковый, старший лейтенант Соловьёв. Разрешите зайти? – возник на пороге через пару недель милиционер.
Милиционер, сняв фуражку, оглядел убогую обстановку квартиры.
- Что это мы людей беспокоим, по школам и детским домам ходим? Куда можно присесть, извините?
- У меня… только диван, извините. Присаживайтесь.
- На вас поступают жалобы: вас неоднократно замечали на территории образовательных учреждений города; соседи вон пишут, что вы заманиваете и приучаете к себе детей… мальчиками, что ли, интересуетесь?
- Да вы что! – оторопел Иван, – да я… да как вы можете так!…
- Укажите место работы, пожалуйста.
- Понимаете… я сейчас временно не работаю.
- Таааак. На какие доходы проживаете? Чем-то приторговываете?
- Ничем я не торгую! – вспыхнул Иван, – одному мне много не нужно. А работу я найду.
Диалог затягивался.
Иван понимал всю его абсурдность, понимал, что выглядит в глазах участкового подозрительно и странно, но объяснить этому твёрдолобому лысеющему мужику ничего не мог, как не старался.
Провожая представителя закона, Иван заметил, как быстро захлопнулась приоткрытая соседская дверь, дверь тёти Лиды. Милиционер ушёл, осадок на душе остался.
«Осадок с мерзким привкусом», – подумал Иван.

- Ванечка, не переживай так, – успокаивала его Ксюша, – на то он и милиционер, чтобы подозревать, работа у него такая.
- Ох, Ксюш… ничего-то у меня не получается, – горько улыбнулся Иван.
- Ещё всё получится, ты увидишь! – зелёные глаза светились таким светом, что Иван забыл и презрительные отказы, и хмурые лица соседей, и предательство тёти Лиды, и железобетонного милиционера – всё, разом.
- Оптимистка ты моя… вас с Тёмкой мне, наверное, сам бог послал, – и, обняв Ксюшу, Иван отбросил все мысли и сомнения.
- Мы с Тёмкой уедем на неделю, к маме, – щекотно шептала в ухо Ксюша, – ты тут не расслабляйся, слышишь? И никого не слушай, ты – молодец! Ва-неч-ка…

«Нежданные посетители, похоже, стали дурной традицией», – подумал Иван, впуская в квартиру импозантного мужчину с бородкой.
- Иван? Здравствуйте. Я поводу вызова, из психоневрологического диспансера, – старательно улыбались холодные глаза за очками.
- У меня уже был доктор, – вежливо ответил Иван, – Вадим Никанорович. Мы с ним всё выяснили, извините.
- Видите ли… Канашевич в отпуске, – приглаживая бородку пальцами, шарил взглядом по оголённой квартире Ивана доктор, – а у нас проверка. Ваша карточка оказалась незаполненной, придётся потерпеть вам мой визит.
Мужчина приторно хохотнул и легонько похлопал Ивана по плечу.
- Проходите, если есть такая необходимость, – улыбнуться в ответ Иван так и не смог.

«Неприятный, приторный, лощёный», – думал Иван, автоматически отвечая на вопросы, почти не задумываясь об их содержании: об уходе с работы, о раздаренных вещах-коврах-мебели-и-прочем, об играх с детьми, разукрашивании стен… Но последний вопрос вывел его из равновесия:
- А вы… ммм… часто сюда мальчиков приводите?
- Это вы о чём?!
- Не надо нервничать, это обычный вопрос, поверьте.
- Не надо дур всяких слушать, – сжал кулаки Иван, но голос сорвался на крик, – какие мальчики?! На что это вы намекаете?!
- Странная реакция на вполне невинный вопрос, – улыбался губами доктор, – не надо так волноваться, Ваня.
- Знаете что, выметайтесь-ка вы отсюда по-хорошему, – Иван не мог смотреть на этого неприятного человека без содрогания, – или мне придётся вас… вас… выкинуть!
- Ну-с, мне всё ясно, – встал с дивана доктор, и, повернув бородёнку к двери, скомандовал, – заходите!

Дальше – начался страшный сон.
Крепкие мужики, ворвавшиеся в квартиру, спеленали Ивана до нелепости быстро.
- Нет, нет, нет! не хочу! Оставьте меня, я не псих!!! – извиваясь на полу, кричал Иван этим людям в пустоту глаз.
- Буйный, – прогудел один из санитаров.
- Ничё, успокоим, – отозвался другой.

Путь спеленатого Ивана к машине оказался страшнее всего – весь дом сбежался посмотреть, как «психа забирают».
Плачущая тётя Лида вытирала глаза белоснежным платочком и крестила Ивана вослед: «…какой хороший мальчик был!»
Соседи – мужчины и женщины – тихо, как на похоронах, переговаривались с трагически-приличествующими событию лицами.
«Скамеечные» старушки, сбившись в кучку, оживлённо спорили, кто из них первой заметил патологические признаки.
И, что самое ужасное… у подъезда стояли мальчишки, его дворовые пацаны – сосредоточенно наблюдали за происходящим. Ни один не улыбнулся.
Ни один не попытался защитить или объяснить.

Захлопнувшаяся дверца машины словно отрезала всю его жизнь.
«…Как же теперь… Ксюша, Тёмка?… господи, прости! я сам всё это начал… но – почему сейчас? Почему именно тогда, когда я… только-только, немного, почувствовал себя Человеком?! когда начал жить по-настоящему?!»
Потрясение было настолько сильным и больным, что Иван, прикусил губу, чтобы не закричать: почувствовав привкус крови, понял, что кровь уже стекает по подбородку.
- Мать твою! – выматерился санитар, – да он себя сейчас изуродует, придурок!
- Вколи ему, Серёга, – обернулся врач, – пусть немного отдохнёт. И нам – спокойнее.

По стене ползла муха.
Прямо перед лицом Ивана.
Она – то терла лапками шею, то – оглаживала крылья, то, вдруг – срывалась с места и вновь заполняла отвратительным жужжанием комнату.
Отупевший от препаратов Иван не замечал слюны, стекающей на подушку. Но муха ему мешала. Он уже не раз пытался её прихлопнуть, спугнув, но назойливая муха возвращалась – опять и опять.
Иван затаил дыхание и замер с приподнятой рукой, ожидая возвращения мухи.
Муха, нагло усевшись на стену перед его лицом, начала тереть лапками выпуклые глаза – вот тут Иван её и прихлопнул! Сила удара была такова, что на стене осталось кровавое месиво.

И, глядя на пятно, которым стала размазанная муха, Иван счастливо засмеялся. Слюни пузырились на губах и стекали на рубаху.
Муха больше не мешала.